Я действовал чисто автоматически. Так, как в давних уличных потасовках. Так, как меня учили в армии. Так, как действовал не очень давно в обгоревшей Боснии.

Обманное движение. Удар. Захват. Рычаг. И, чуть хрустнув, рука верзилы обвисла. Сам он, закатив глаза и судорожно хватая ртом воздух, словно мешок, упал рядом с Алексиевским, а в моем кулаке очутился его нож… Красивый нож ручной работы.

Берегитесь, ребятки!.. Вы еще не видели меня в деле. Вы еще не знаете, что нож — мое любимое оружие, которым я владею безупречно. Вы еще не знаете, что в десантуре у меня была кличка Ромка-лезвие, а в одном далеком латиноамериканском крае я, почти невредимый, прошел около ста километров сквозь джунгли, засады и выстрелы в спину, благодаря только этой вот полоске закаленного металла. Вы не знаете этого, а я знаю и помню. Помню памятью не ума, а каждой клеточки тела. Ведь в той трудной работе, которую я только что начал, мозгу делать совершенно нечего.

За пять минут я расчистил среди толпы круг радиусом около трех метров, посреди которого, кроме меня и упавшего Алексиевского, оказались и Лианна с Дмитрием. Несколько мужиков, повизгивая, ползали по его краю. Несколько десятков орали за ним, размахивая руками и брызгаясь слюной, но поближе к нам подойти не отваживались. Меня чуть трясло от ярости и ощущения своей силы. Потому что я стал бывшим Романом Волком. Потому что я был злым и вооруженным.

Конечно, долгое время пребывать без изменений такая ситуация не могла, но я был уверен в том, что смогу потащить за собой в пекло еще человек с пятнадцать. Смочь-то смогу, но как снасти хотя бы растяпу Бабия и изуродованную горем девчонку?

За неровным рядом оскаленных рож мелькнула маска Айка.

— Дмитрий, — крикнул я не оборачиваясь, — бери Алексиевского, хватай Лианну и держись возле меня! В драку не лезь, если что-то не так — кричи. Доберемся до того сучьего магистра, другой разговор пойдет!

Но идти по трупам мне не пришлось. Стена толпы неожиданно пошатнулась, разлетелась в стороны, и в круг, заколдованный моим ножом, выскочил Гемонович с четырьмя оранжевожилетчиками. Настроены они были очень серьезно, поскольку каждый держал по метровому обрезку трубы.

Я завел за спину кулак с затиснутым в нем ножом и мягко прыгнул к Гемоновичу.

— Стой! — не вскрикнул, а сплюнул тот. — Стой, дурак!..

И дико заорал:

— В стороны! Всем разойтись! Разойтись, говорю! Поубиваю, курвы! Айк, лахудра, я тебе что говорил? Дело хочешь завалить, паскуда!

Айк, не выходя из-под защиты грязных тел, что-то ответил ему, но я не расслышал, что именно, бросившись к скрюченной фигуре Алексиевского. Тот тяжело и прерывисто дышал, и с каждым дыханием на его губах появлялись новые и новые пузырьки крови. Лианна, зажав рот ладонью, молча раскачивалась на месте. Бабий топтался возле нее.

На одной стороне реальности Гемонович вел какие-то переговоры с Айком, на другой — мы с оранжевожилетчиками тащили Алексиевского к машине и, выбросив из нее сиденье, устраивали его поудобней.

На той стороне реальности существовали круглые, испуганные глаза Пригожи и его шепот: «Меня там не было! Не было! Я бы вам помог». А на этой — Бабий, размазывая по лицу слезы, осторожно втаскивал Лианну в машину.

И уже совсем вне любой реальности находился временный госпиталь, устроенный в админздании нефтеперерабатывающего завода, куда приказал гнать микроавтобус Гемонович, с хлопаньем закрывая дверцу.

А для меня реальными в этом мире были лишь две вещи: липкий от крови нож, засунутый за пояс джинсов, и большая, тяжелая и взлохмаченная голова Алексиевского, лежащая у меня на коленях.

— Держись, Михалыч, держись, — в такт покачиванию автобуса на колдобинах шептал я. — Держись, друг. Еще не вечер. Мы еще разопьем не одну бутылку. Мы споем еще не одну песню Высоцкого. Мы еще…

Веки Алексиевского задрожали, и он тяжело, словно первый раз в жизни, раскрыл глаза. И я, вглядываясь в них, понял, что тоже вижу их впервые в жизни без мутных стеклышек его затемненных очков. И были те добрые подслеповатые глаза от рождения измученные и бесконечно печальные.

— Р-р-роман, — тихонечко прорычал Алексиевский, вглядываясь во что-то, видимое только ему одному. — Р-р-роман… Хо-о-о… Хор-р-р… Ш-шо… М-мы им дал… Д-дали… П-порт… фель… Где?..

— Тише, тише, Михалыч, — радостно залепетал я. — Не разговаривай. Сейчас мы тебя залатаем, как надо. Девочек ногастеньких найдем, чтобы тебя скорее на ноги поставили. И на ноги, и на другие интересные места. А портфель твой здесь. Здесь он, портфель, не беспокойся, — ткнул я носком кроссовки кожаное чудовище, валявшееся в проходе.

Алексиевский, скривившись от боли, дернул невидимым в бороде кадыком:

— Хор-р-р-шо… Возь-ми себ-бе… Т-там роман… Черновик… Всю жиз… Писал… На ходу… Жаль… Если проп-падет… Ч-что-то в нем есть… Пос-смотри, P-роман… Не дописал… Чу-у-у-ть…

— Да вы что, Сергей Михайлович!.. А ну выкиньте все из головы! Выберемся из этой передряги — допишете. Мы еще с вами на его презентации рюмки об пол бить будем!..

Глаза Алексиевского начали понемногу закатываться под лоб:

— P-роман… Т-ты впервые меня… Меня… По имени и отчеству назвал… Прия-я-ятно-о-о-о…