Ну как все меня любят и уважают!.. И лишь тогда, когда мы уже тряслись на исцарапанном микроавтобусе вслед за огромным «КрАЗом», я начал понемногу понимать причины такого-расположения к своей особе.

А понимание это началось с того, что Пригожа усадил Дмитрия рядом с водителем, четверых «оранжевых» — за ними, а сам вместе со мной забился в уголок подранного заднего сиденья.

Я смотрел в мутное, покрытое пылью окно, за которым бурлил хаос. Иван сцепил ладони и молча крутил большими пальцами то в одну, то в другую сторону. В конце концов он прокашлялся и всем туловищем повернулся ко мне. Даже сиденье заскрипело.

— Роман Ефимович, вы, наверное, знаете, что в том месте, куда мы едем, одним близким вам человеком осуществлялись определенные технические эксперименты?

Он ждал ответа, но я, сосредоточенно уставившись в его лазурно-водянистые глазенки, молча ожидал продолжения.

Пригожа, ускорив пальцекручение, утвердительно вздохнул:

— Знаете… — и чуть выпрямился. — Странно все это. Люди что-то придумывают, что-то изобретают, к чему-то стремятся и считают себя гораздо могущественней природы. А та внезапно слабо и к тому же спросонок трясет своей седой головой, и все человеческие устремления идут коту под хвост. Не так ли?

Я криво ухмыльнулся:

— Да вы поэт, Иван Валентинович.

Тот остался серьезным.

— Поэтам в наше время, впрочем, как и во все иные времена, денег не платят, а я привык, чтобы мне их платили. Не просто так, конечно. За работу. За труд. Как любому умному и трудолюбивому человеку. Скажем, вы… Или тот же Беловод — умница, изобретатель, знаток своего дела, но… поэт.

Я осторожно смотрел на Пригожу:

— Почему — поэт? За Вячеславом Архиповичем таких талантов не наблюдалось.

Иванушка наконец расцепил ладони и махнул рукой:

— Это я фигурально. Потому что вы все ужасно непрактичные люди.

— В отличие от вас?

— Вот, вот, в отличие. Иногда мне кажется, что мы…

— Разные виды хомо сапиенса?.. Или хапиенса?

Он чуть криво, как и я до этого, улыбнулся, не обращая внимания на мою иронию:

— Что-то вроде этого, — и возмущенно передернул плечами. — Ну, вы сам посудите, Роман Ефимович… Сделал человек какое-то изобретение. Очень полезное, подчеркиваю, изобретение, за которое можно получить огромные деньги и… Отдает его за бесценок какому-то мелкому шантажисту, которого с помощью, скажем, таких людей, как я, можно было бы за пять минут в бараний рог согнуть. А все из-за того, что этот шантажист наделен такой-сякой властью и умеет защищать свои материальные интересы…

— Однако же умеете вы словеса плести, Иван Валентинович, — притворно удивился я, ощущая все большее и большее беспокойство. — Кстати, про шантажиста… Как его имя-отчество, вы мне, конечно, не скажете?

— Не все сразу, дорогой мой Роман Ефимович. Впрочем, как мне кажется, вы и сами об этом догадываетесь. Как и о том, что наши, — он подчеркнул это слово, — интересы могут совпадать. По крайней мере, на определенном отрезке времени. И вообще, в сложившейся ситуации не следует ли нам, господин Волк, держаться друг друга? Так сказать, я — вам, вы — мне, мы оба — интересующему вас человеку.

Мне неожиданно вспомнились отрывки из разговора, подслушанного мною на заднем сиденье Мирошникового «форда», и злость начала горячо, как та бабешка, шевелиться внутри меня. Я, стиснув зубы и из последних сил не позволяя этой злости выплеснуться наружу, проскрипел:

— Шантажиста часом звать не Олег Сидорович?..

Пригожа обжег меня взглядом:

— Его могут звать и Роман Ефимович. Но если мы договоримся, то сможем договориться про смену имени и с Мельниченком. И все будет хо-ро-шо, — по складам закончил он.

Меня даже трясти начало.

— Иван Валентинович, ваша война — не моя война. Тем более, что вы вообще ни хрена о ней не знаете. Что вам нужно? Чем вы заняты? Посмотрите вокруг: не теряете ли вы чувство реальности?

Вдруг я окаменел.

— Стоп!.. Зачем вы обыскивали квартиру Беловода? Да и обыск у меня, у Бабия — тоже, наверно, ваша работа?..

Глаза Пригожи внезапно округлились от удивления. И мне показалось, что это чувство было совершенно неподдельным.

— Какие еще обыски?!.

В это время микроавтобус резко остановился, бросив нас к передним сиденьям, и водитель обернулся к нам.

— Приехали, Иван Валентинович! Что делать будем?

Пригожа устало провел ладонью по лицу и громко обратился ко мне:

— Хорошо, потом договорим. Но, Роман Ефимович, о сотрудничестве все-таки подумайте. Мне сейчас позарез нужен рядом трезвомыслящий человек.

«Трезвомыслящий человек» еле сдерживал жгучую злость и всеми силами пытался ее остудить. Этот процесс длился все время, пока наша группа тупо надрывалась, таская термосы с жидким азотом к немного перекошенному «КрАЗу». Те были найдены нами почти сразу после того, как мы сорвали пломбы с входной двери и небольшой усталой толпой втекли в полутьму почти неповрежденных складских помещений. Наверное, температура жидкости, плескавшейся в голубых цилиндрах, в конце концов передалась и мне, потому что какое-то студеное равнодушие ко всем и ко всему все больше и больше выхолаживало мою кровь. Законы, так сказать, энтропии в действии. Или обычная реакция на чудеса-события последних дней?..