Алексиевский почесал свою окладистую бороду:

— А помнишь, Волк, какой она была два года назад? Тонкое, звонкое и непонятное.

— Помню, помню. Однако и характер у нее был!.. Все Юнаки гудели тогда про ее приключения. А как сейчас?

— А бог ее знает! Я с Юнаков давно переехал. Сейчас в центре живу. Но друзья-товарищи молчат про нее. Посерьезнела, наверное. Впрочем, если это можно сделать рядом с Михаем.

— А это что за чудо?

— Михай? Так, рокер местный. Я Лианку несколько раз вместе с ним видел. Группа у них есть. «Про-Роки» называется. Из железа музыку добывают, словно те рудокопы — полезные ископаемые, да на мотоциклах гоняют. Приятные ребята. Хотя моему сердцу ближе джаз, — мечтательно добавил Сергей Алексиевский, он же Эдуард Пивонов, он же Д. Раконов, он же Иегудиил Шнеерзон, а также бывший редактор скандальной «Свободы Плюс», которая вышла раза три и благополучно скончалась. Сейчас он работал корреспондентом сомнительно-солидного «Днепровского курьера».

— Это у вас, Сергей Михайлович, возрастное. Музыкальный, так сказать, климакс, — засмеялся я.

— Вы, Роман Ефимович, на мои пятьдесят шесть внимания не обращайте, — чуть обиженно фыркнул Д. Раконов. — Я душой молодой. Если мафия — бессмертна, то анархия — вечно молода.

И он удовлетворенно растянулся на траве, попыхивая дешевой «Примой».

— Кстати, про мафию, — бросил я. — Что там слышно на этом фронте?

— Бои местного значения, поддержанные пропагандой дальнего действия. Мельниченко нашел какие-то финансовые заморочки в институте и сейчас с Тамарой раскручивает это дело. Я сунулся было в «Информ-Акцию», но ты ведь знаешь, как ко мне Тамарка относится. Глазами похлопала, плечами подергала да и объяснила мне, что я — гадкий и продажный бульварный журналист.

Алексиевский блаженно улыбнулся. Имиджа «грязного» журналиста он придерживался крепко и очень им гордился. Точь-в-точь, как и Тамара Гречаник, редактор местной оппозиционной газеты «Информ-Акция». Только она придерживалась имиджа несокрушимого правдоискателя и борца с «прогнившей властью». Сама «прогнившая власть» пыталась не обращать на нее внимания. Поскольку знала, что «Информ-Акция» имеет сильного защитника в лице неутомимого борца с мировой преступностью Григория Мельниченка. Впрочем, боролся он с ней, в основном, в Гременце. Когда я переехал в Киев, то понял, что на просторах страны голос Григория Артемовича слышится слабовато. А сама борцовская деятельность настолько засекречена и задипломачена, что ее почти не заметно. Но я не хотел, как Алексиевский, иронизировать над майором. Ведь мафия не только бессмертна, но и могущественна. В столице, кстати, это чувствуется лучше.

— А что там, в институте?

— А черт его знает!.. Впрочем, кое-что известно Иегудиилу Шнеерзону. И на прошлой неделе он рассказал Эдуарду Пивонову, что при институте уже давненько действует лаборатория физических исследований. Последние годы она занималась изобретением заплат для просиженных штанов своих работничков. Но когда лабораторию возглавил Беловод, все изменилось. Ребята начали напрягаться и для начала сотворили на базе лаборатории научно-техническое предприятие. «Луч» называется. Этот «Луч» засветился и начал заключать соглашения с разными организациями на предмет проведения исследовательских работ. Появились определенные денежки. А, как известно, эта презренная субстанция хорошо влияет на умственные процессы. Закончилось тем, что ребята изобрели что-то очень секретное. И вот тут вокруг них закружились сначала и. о. мэра, как пишет Тамарка, Паламаренко, а потом и сам Мельниченко. О деталях Иегудиил Шнеерзон не сообщал, но, наверно, Беловод немножко загордился и не поделился с тем, с кем надо всегда делиться. Поэтому в «Луче» сначала возникло физическое явление трения с городской властью, а потом и с господином майором.

Беловода я знал давно. И, как понимал, коммерсантом шестидесятипятилетний профессор был никаким. Значит, делиться с кем-то он должен был какой-то идеей. Но какой?.. Или, может, его кто-то «подставил»?

Я снова посмотрел на песчаную отмель, потом перевел взгляд на скифскую бабу и решил пока не размышлять над этим. Однако при случае нанести визит Вячеславу Архиповичу. Может, помогу чем-нибудь. А сейчас главным было то, что редакционное задание относительно анализа выборов (точнее, повторных выборов мэра Гременца) было на грани срыва. И шеф не простит мне того, что этот процесс, о котором начала перешептываться почти вся Украина, не будет освещен должным образом. «Глубоко, беспристрастно и с изюминкой», — как любил повторять наш Абрамыч. Про «изюминку» я не переживал. Здесь было, где повеселиться. А вот с другим… И вдобавок: что же все-таки мне не нравится сегодня в этом Сухом, в этом Каганце?..

Алексиевский открыл портфель и начал рыться в нем.

— Что, родной, компромат ищешь? — улыбнулся я.

Тот отмахнулся одной рукой, а второй достал обшарпанный фотоаппарат-«мыльницу»:

— Вот, вот — компромат. Но на кого — догадайся сам с трех раз.

— На Паламаренка.

— Ты что, ополоумел?! Олег — дядька красивый, веселый, выпить может зело. А сегодня и вообще в церкви появился, лоб крестил. Ляпота!.. Да и охотиться на него есть кому.

— На Пригожу.

— Ну, Иванушка сам себе голову когда-нибудь сломит. Я, конечно, к этому тоже могу руку приложить, но за соответствующую плату. Знаешь, я даже хочу, чтобы его мэром избрали: пусть на своей шкуре испытает, что оно такое — руководить не фирмой, а городом. Но… Третья попытка, господа!

Мимо нас прошлепал понурый десятилетний рыбак. С рыбалкой у него явно ничего не вышло. Я провел его рассеянным взглядом:

— Рыбы нет…

— Чего? — не понял Алексиевский.

— Рыбы, говорю, в речке нет. На отмели даже мальков не видно. Вы что здесь, в Гременце, всю ее потравили?

Сергей встал и задумчиво подошел к воде.

— Действительно, нет. Наверное, погода меняться будет. Или рыба чего-то съела. Не могли же ее всю съесть. Даже так называемые «зеленые человечки».

Эта тема меня тоже интересовала. И, кстати, намного больше, чем опостылевшие избирательные игрища.

Алексиевский оживился:

— Ага, тебя же в последнее время в Украине не было. Где-то по «горячим точкам» шастал. А в это время в наших палестинах…

И Д. Раконов, положив «мыльницу» на траву, снова начал рыться в своем бездонном портфеле. На свет появилась кипа измятых избирательных листовок, обратную сторону которых Алексиевский использовал для черновиков своих опусов. Потом — пучок шариковых авторучек, стянутых черной резинкой, ворох отснятой фотопленки, бюстгальтер, начатая бутылка водки, две книжки (немецкое издание «Сидхартхи» Гессе и «Я — Эдичка» Лимонова) и в конце концов сложенная вчетверо слегка пожелтевшая газета.