— Вот и я говорю: что-то здесь не то. Как-то странно «перетрудился» дядя Слава.

— Прожектора, прожектора, — пробормотал я. — Нет, не помню. Хорошо, завтра, вернее, уже сегодня Беловод появится, тогда и разберемся.

Помолчали, ощущая напряжение неловкости, которое внезапно возникло между нами. Я прокашлялся.

— Послушайте, Лариса Леонидовна, а нельзя ли еще раз просмотреть те бумаги, которые вы мне с Дмитрием Анатольевичем показывали?

Лариса сникла:

— Понимаешь… Понимаете, Роман Ефимович, Дима вам не очень доверяет, и мне бы не хотелось, чтоб вы смотрели документы без него.

— Так разбудите! Ведь словно сурок спит. Будто у нас дела идут распрекрасно, а Вячеслав Архипович находится в соседней комнате.

Лялька вспыхнула:

— Я уже объясняла; у него был трудный день.

— Ну, конечно. У вас он был легкий…

— Что ты понимаешь! Днем у нас были съемки, потом — эти документы, а вечером — вспышки над городом и Диме, как руководителю местных уфологов, нужно было срочно собрать и хоть немного проанализировать всю эту информацию. Сам же слышал, как он до полуночи названивал…

— В твоем перечне пропущено два существенных факта: кража у Беловода и его исчезновение. Для близких Вячеславу Архиповичу людей это должно перевешивать все другие игрушечные дела.

— Игрушечные?! Дмитрий проводит большое исследование, которое…

— Войдет в число самых великих достижений мировой мысли и прославит имя Дмитрия Анатольевича. А заодно и имя его жены…

— Дурак!

— От дурехи и слышу!..

Вот так и поговорили. Интеллектуально и содержательно. Дмитрий так и не проснулся, а я, на ходу заправляя рубашку в джинсы, побрел к своей родненькой гостинице, где не появлялся уже около суток. Даже кофе так и не выпил.

Небо на востоке чуть посерело, и поэтому темнота в парке, через который я пошел, свернув с набережной, была особенно насыщенной. Хоть на куски ее режь. Воздух пахнул речной влагой, акациями и гаснущими звездами. В черной листве притаился воркочущий ветерок, ожидающий, словно первобытный змей, свою Еву. Впрочем, Ева была на месте… И вместе, кстати, с Адамом.

На огромной, дизайна пятидесятых годов, скамейке, обнявшись, сидело двое. Я, вынырнув из кустов позади их, уже решил тихонечко исчезнуть, но голоса вдруг показались мне знакомыми, и поэтому я настороженно замер.

— Ну, Ли, ну, прекрати! Чего ты обижаешься? Ведь все нормалек: мы и там побывали, и с тобой вот гуляем.

— Мало гуляем. Посмотри, который час. Снова старуха ругаться будет. А если бы мы на ту тусовку не пошли, то…

Длинный поцелуй прекратил сетования Ли, носящей в быту экзотическое имя Лианна, а патлатый Михай, видно, так крепко обнял ее, что она даже застонала. Мне стало неловко. Подсматривать за чужими ласками всегда стыдно, а тому, у кого с этим сплошные проблемы, и подавно. Потому что в этом случае к неловкости примешивается обычная черная зависть.

— Ой, Михасик, какой же ты у меня чудесный! Добрый. Сильный. Красивый. У-у-умный. Никому-никому тебя не отдам.

— Ли, бамбинка, ну ты даешь! Раздолби лоху, однако, как можно отдать кому-то кусочек самого себя? Ведь я — твой кусочек, да? Как и ты — мой. Попробуй-ка, скажи, что это не правда!..

— Правда, правда. А ну угадай, какой это кусочичек: большой или маленький?

— Н-ну… Не маленький и не большой… А… Вместительный! Я иногда чувствую, что весь я — это ты. И наоборот.

— Так какой же это кусочек, дурачок?.. Это какое-то другое название имеет.

— Ага. Матрешка…

И «дурачок» снова прижал Лианну к себе. «Да уж, действительно, ты еще не полный дурак. Впрочем, и она еще не отзывается на дуреху», — беззлобно подумал я, тихо поражаясь тому, как женский род умеет размягчать даже самых «металлических» ребят. Безо всякого, между прочим, страха их жесткости. И жесткости окружающего мира. Ведь Лианна, несмотря на грядущие воспитательные санкции, бежать домой явно не собиралась.

Я печально улыбнулся во тьме и осторожно начал операцию «обход», но снова замер, услышав, как девушка сказала:

— Михась, а почему так выходит: днем, на людях, мы — одни, а ночью, вдвоем, — другие. Когда же мы настоящие?

— И днем, и ночью. Просто, кроха, мы сложены из двух половинок, которые в разное время берут над нами верх. Закон природы, блин.

— А мы ничего не можем сделать, чтобы ночная половинка всегда сверху была? Ой, нет!.. Сегодняшняя половинка мне почему-то совсем не понравилась.