Шрифт:
Являясь новым аспектом той же Вечной Истины, которая лежит в основе всех великих религий, Агни-Йога идет не на смену, а на огненное очищение их.
II
Мир подошел к порогу не только Новой Эры, но и эры нового человечества. Прежде чем строить новое здание на месте старого, последнее ломают и удаляют обломки. Такой же процесс ныне происходит с человечеством. В сокровенных писаниях новое человечество названо людьми шестой расы. Агни-Йога говорит: «<...> Теперь мы собираем духов шестой расы, и Агни-Йога есть клич! <...>» ( Беспредельность, § 188).
Утверждая все истинные ценности предыдущих вероучений и их требования от последователей честности, нравственной чистоты и прочих добродетелей, Агни-Йога расширяет эти понятия и зовет к преображению жизни и служению общему благу. Жить так, чтобы Агни-Йога окрашивала каждое действие, – значит внести в свою жизнь высшую эволюционную целесообразность, соизмеримость и самоотверженность во имя общего блага в самом широком его понимании; проникнуться доброжелательностью, любовью, незлобивостью, дружелюбием; очищаться от корыстолюбия, жадности, тщеславия и отучаться от вредных привычек – злословия, клеветничества, лжи, сквернословия и т. п.; самосовершенствоваться и влагать в каждое действие, в каждую работу высшее качество, памятуя, что совершенствование беспредельно; отказаться от бездействия и бездеятельности, так как совершенствовать качество можно главным образом в труде; избирать высокий образ как идеал, полюбить его всем сердцем и стремиться к нему неотступно; стремиться к добротворчеству, благому строительству и насыщать все действия прекрасным. «Даже полы могут быть вымыты прекрасно» (Н.К. Рерих, Пути Благословения).
Не постные лица и бездушные повторения длинных молитв и славословий, не ритуалы и лицемерные воздыхания, а радостный труд и жизнь, наполненную творческой радостью, возвещает Агни-Йога.
Предъявляя своим последователям требования высокой нравственности и строительной деятельности во имя Общего Блага, Агни-йога выдвигает новый тип высокого подвижника, не аскета и отшельника, а деятеля, пребывающего в самом кипении, в самом водовороте жизни.
Истинная этика зовет на подвиг преображения жизни. Она зовет смелых, отважных, не боящихся отряхнуть тысячелетнюю пыль старых предрассудков и извращений истины. Она зовет устремленных к свободной, ничем не ограниченной мысли, и, как крылья, несет в беспредельность она песнь дерзновению.
Подвижники – их два типа. Обывательское мышление привыкло ассоциировать подвижника с храмом, где в виде схимника появляется он, в дыму ладана, молящийся, или на паперти, где к нему устремляется народ и благоговейно склоняет головы под мановением благословляющей его руки. Представляют его в тихой келье с гробом вместо кровати. Сухое, аскетическое лицо, тихая речь и шелест листвы монастырских дубов за окном. Черные рясы, скуфьи, клобуки, четки и персты, сложенные для крестного знамения...
Не таков подвижник – строитель Жизни настоящего времени. Ни покроем одежды, ни наружностью не отличается он от остальных людей. И рабочий комбинезон, штатский костюм, ряса священника, фрак дипломата и мундир воина одинаково могут служить ему облачением.
Не в дыму ладана приход его, а в жестокой свалке людей за карьеру, богатство и утоление гложущих страстей... Не благоговейно сложенные головы видит он вокруг, а исподлобья бросаемые, полные подозрения взоры, насмешки и злобное шипение, которые точно говорят:
– Врешь... Святошей прикидываешься... Не обманешь нас... Не может быть, чтобы ты не блудил, не обманывал, не пьянствовал, не злословил, не присваивал, как мы... Скрываешь только...
Уродливые летучие мыши злобной клеветы летят ему вслед. Редко-редко он увидит вопрошающие глаза ищущего истинного познания, которому можно дать зерно совета... Еще реже встретит собрата, зажегшего, как и он, светильник сердца и вышедшего звать на трапезу познания...
Встретит он неприязнь и противодействие там, где незамеченно, не вызвав никаких протестов, прошел бы самый обыкновенный человек, «раб страстей».
...Пустыни... Вот оно – раскинулось необозримое сожженное пространство бывших городов, сел, лесов, нив... Нигде ни кустика, ни травинки – лишь пепел и песок... Днем проносящиеся ветры крутят громадные столбы пыли, гремят оторванными металлическими листами на каркасах всюду валяющихся сгоревших летательных машин... Отрывает ветер и снова засыпает белые костяки на гигантских кладбищах, где нашли мгновенную смерть целые армии... Гонит ветер столбы пыли, а по земле бегут струйки песка и, шурша, заползают в безвекие глаза черепов под заржавелыми касками... Ни дымка от жилья, ни песни, ни голоса, ни птичьего посвиста.
Лишь темной ночью, может быть, промелькнет, как тень, случайно забредший сюда волк, и как рыдание, как жалоба издали донесется его завывание.
Пустыня Жизни с ее бесплодными буграми каменных сердец, чье мертвящее равнодушие и холод убивают улыбку при рождении и светлый порыв в самом зачатке, где песок ничтожных интересов и мелких забот, поднятый ветром зависти, тщеславия и страстей, застилает истинную цель человеческого существования и заставляет устремляться к миражам, рассыпающимся у порога достижения...
Эволюционная целесообразность и мужество отказа от старых, отживших форм должны быть характерными чертами подвижника нашего времени. Ему должно быть ведомо, что величайшим творческим фактором в беспредельности и времени, в беспредельности эволюции и духовного восхождения является неограниченная свободная мысль. Поэтому всякое ограничение, всякий запрет коснуться чего-либо анализирующей пытливою мыслью ему неприемлем.
Отсюда неприемлемость для него незыблемости какого-либо догмата, этого краеугольного камня догматического богословия.