– Ты не представляешь, как типам вроде меня везёт в этой жизни. И чем мы сволочнее, тем больше нам везёт, - произнёс Марк Наумович с видом первооткрывателя величайшей истины.
– Не могу понять, зачем Бог нам помогает? Чего от нас добивается?

Везение Блидмана, с его слов, заключалось в том, что дочка друга, сдававшая для видимости экзамены, неожиданно набрала проходной балл, и была зачислена в МГУ. Блидману ничего не оставалось, как только сообщить об этом другу и получить от него окончательную оплату. Так он и сделал.

– Представляешь, у меня хватило наглости взять эти деньги, - сказал Марк Наумович и достал из внутреннего кармана пиджака толстую пачку купюр.
– Вот они - эти грязные деньги! Деньги обманутого мною друга! Они жгут мне руки! На, забери их все! Делай с ними, что хочешь. Можешь их сжечь или выбросить, как тебе вздумается.

Отвернувшись, Марк Наумович протянул Лялину деньги. Человеческие мысли имеют поразительную скорость. Лялин только подумал - брать или не брать, а он уже знал, на что потратит эту кучу денег: на путешествие во Францию, в Париж! Когда его рука успела пройти половину пути навстречу халяве, и Лялин уже начал верить в реальность происходящего, как вдруг Марк Наумович воскликнул, будто ему что-то вставили в одно место:

– Впрочем, нет! Я поступлю по-другому: эти деньги я пропью!

Как от удара током, рука Лялин дёрнулась и была приведена в исходное состояние.

– Пусть мне будет хуже!
– кричал, брызгая слюной, непредсказуемый старик.

– Вам было бы значительно хуже, если бы деньги отдали мне, - грустно пошутил Лялин, которому за всю жизнь лишь однажды повезло на дороге найти мелкими монетами один рубль.

– Да, да, именно так!
– повторял Марк Наумович в экстазе самобичевания.
– Я пропью всё до копейки! И пусть мне будет плохо, пусть я даже сдохну! Должна же быть справедливость на этом свете! М-да, нас с тобой, приятель, трудно назвать порядочными людьми. Не так ли?

– Вот, те раз! Я-то тут при чём?!
– воскликнул Лялин.

– Как это - "при чём"? Ишь, хитрован какой! При том, при самом: а кто звонил дочке моего лучшего друга и сообщил ей, что "дело сделано", что она зачислена в университет? Не ты ли? Так что, оба мы одним дерьмом замазаны.

От удивления Лялин открыл рот. Парализованный наглой инсинуацией, он не мог дать Блидману немедленный и достойный отпор. Ему стало ясно, что его звонок Ольге Борисовне понадобился Блидману для того, чтобы свалить всю вину на него, если откроется правда зачисления девушки в университет. Два слова - "дело сделано", сказанные им незнакомому человеку, с точки зрения закона сделали его - сообщником Блидмана или, если хотите, членом банды Блидмана.

Осознав это, Лялин как-то сразу и легко почувствовал себя настоящим преступником. Он даже оглянулся на дверь - не идут ли за ним?

– Итак, решено, - не обращая внимания на переживания молодого человека, сказал Марк Наумович.
– Я пропью эти грязные деньги, но позже. А сейчас я хочу спать. Чертовски устал!

Сказав это, шеф закрыл глаза и вместе с портфелем начал заваливаться на бок. Хорошо, что Лялин вовремя подставил своё плечо.

Часть 6. Секретная комната

На следующее утро Лялин застал Марка Наумовича ровно в той позе, в которой оставил вчера: спящим за столом в обнимку с зелёным портфелем. Лялин решил не беспокоить шефа, но тот неожиданно поднял голову и поинтересовался:

– Я не храпел?

– Нет, - ответил Лялин.

Он соврал. Вчера, едва удалось усадить бесчувственное тело за стол, как оно начало издавать сухие, пронзительные звуки такой невиданной силы и тональности, что Лялин не выдержал и сбежал. Храп и зубное чмокание - это то, чего Лялин совершенно не выносил. В своё время, этим его изрядно помучил отец. Но храп и чмокание отца по силе и художественности не годились храпу и чмоканию шефа даже в подмётки.

Короче говоря, вчера у Лялина не выдержали нервы - он сорвался домой, оставив беспомощного человека одного. Теперь его мучила совесть.

– Значить, говоришь - не храпел?
– спросил Марк Наумович, потрогав свой нос.
– Странно. Обычно я храплю, хоть святых выноси. Жена, например, не может находиться со мной в одной комнате. Поэтому мы спим раздельно. О, чёрт, как болит голова! Послушай, а вчерась я ничего такого не говорил?

– Нет, ничего такого.

– Странно, - опять сказал Марк Наумович.
– Обычно, когда выпью лишнее, меня так и тянет пооткровенничать. Иной раз такого наплету, что в пору вешаться от стыда. Вру безбожно, навожу тень на плетень, возвожу на хороших людей напраслину, обливаю грязью. Ты, парень, не думай, мне самому от себя тоже достаётся: бывает - такое выдумаю, чего и не было никогда. Вот такой я своеобразный человек. А всё почему? Потому, что я детдомовский. Мы, детдомовские, все горазды приврать. Потому, как детство у нас было голодное, безрадостное, полное лишений. И, чтобы, значит, жизнь казалась красивее и интереснее, чем она есть, приходилось придумывать и сочинять. Короче, когда выпивши, верить мне никак нельзя.

– А я и не поверил, - выпалил Лялин.

– Ага, значит, я всё-таки сболтнул лишнее?

Лялин понял, что попался.

– Марк Наумович, ей-Богу, вы ничего такого не сказали, о чём можете сожалеть. И потом за ночь я всё успел позабыть.

– Как за ночь? А сейчас что? Утро?!

Марк Наумович растерянно огляделся. На его лице читалось откровенное изумление. Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что за столом он провёл всю ночь.

– Какой ужас!
– простонал он.
– Старею! Пора на заслуженный отдых. Веришь, чтобы уснуть на службе - такое со мной впервые. До этого я всегда спал дома. Это мой принцип: что бы ни случилось - спать дома, иногда на полу, но дома, а тут...всё!