Никогда вы не поймете моего положения, никогда вы не составите понятия о моем существовании. Вы смеетесь… Смейтесь, смейтесь! Но, может быть, найдется хоть кто-нибудь, кто будет плакать. Боже мой, сжалься надо мной, услышь мой голос; клянусь Тебе, что я верую в Тебя.

Такая жизнь, как моя, с таким характером, как мой характер!!!»

Этими тремя восклицательными знаками заканчиваются записи, сделанные в 1875 году.

В новом, 1876 году Башкирцевы едут в Рим. Одна из парижских приятельниц дала им рекомендательные письма к нескольким важным персонам, в том числе и к кардиналу Антонелли и барону Висконти. Уже через несколько дней после приезда Башкирцевы отправляются в Ватикан к самому кардиналу Джакомо Антонелли, статс-секретарю папы Пия IX.

Правда, в те времена ни сам папа Пий IX, ни его кардинал Джакомо Антонелли уже не пользовались тем влиянием, которое у них было раньше. Кроме того, кардинал Антонелли уже утратил и влияние на самого папу и не был «пружиной, заставлявшей двигаться всю папскую машину», как считала и сама Мария и ее окружение. Тем не менее, отсвет значительности, которая была у Антонелли в прежние годы, на него еще падал.

Башкирцевы попали к кардиналу в неудачное время – его преосвященство обедал и не смог их принять. Их попросили оставить карточку и сказали, что, возможно, кардинал примет их завтра утром. Вероятно, он их принял, и довольно любезно, потому что уже через несколько дней они среди прочих удостоились аудиенции у самого папы Пия IX.

Ватикан потряс Марию. Во дворце она увидела множество солдат и сторожей, одетых как карточные валеты. Слуга в красном провел Башкирцевых через длинную галерею, украшенную великолепной живописью, с бронзовыми медальонами и камеями по стенам. В комнате, где перед бюстом папы Пия IX стоял прекрасный золоченый трон, обитый красным бархатом, они более часа дожидались святого отца.

Наконец портьера отдернулась и в сопровождении нескольких телохранителей, офицеров в форме и в окружении кардиналов появился сам папа, одетый в белое, в красной мантии, опираясь на посох с набалдашником из слоновой кости.

Мария пишет в дневнике: «Я хорошо знала его по портретам, но в действительности он гораздо старше, так что нижняя губа у него висит, как у старой собаки.

Все стали на колени. Папа подошел прежде всего к нам и спросил, кто мы; один из кардиналов читал и докладывал ему имена допущенных к аудиенции.

– Русские? Значит, из Петербурга?

– Нет, святой отец, – сказала мама. – Из Малороссии.

– Это ваши барышни? – спросил он.

– Да, святой отец».

Святому отцу было в то время 84 года. Папа произнес перед гостями маленькую речь на французском языке, напомнил, что нужно ежедневно, не откладывая до последнего дня жизни, приобретать себе отечество, которое не Лондон, не Петербург, не Париж, а Царствие Небесное, и дал свое благословение людям, четкам, образкам.

По словам Марии, кардиналы смотрели на нее восхищенно, потому что им ничто человеческое не было чуждо.

В Риме Башкирцева брала уроки живописи. Ее учитель, молодой поляк, привел с собой натурщика, лицо которого вполне подходило для Христа. Мария признается, что несколько оробела, когда он сказал, чтобы она прямо рисовала с натуры, так, вдруг, без всякого приготовления. Она взяла уголь и смело набросала контуры. «Прекрасно, – сказал учитель, – теперь сделайте то же самое кистью». Мария взяла кисть и сделала, что он сказал. «Отлично, – сказал учитель еще раз, – теперь пишите». Она стала писать, и через полтора часа все было готово: «Мой несчастный натурщик не двигался, а я не верила глазам своим. С Бенза мне нужно было два-три урока для контура и еще при копировке какого-нибудь холста, тогда как здесь все было сделано в один раз – и с натуры – контур, краски, фон. Я довольна собой, и если говорю это, значит, уж заслужила. Я строга, и мне трудно удовлетвориться чем-нибудь, особенно самой собою».

Кроме живописи продолжаются занятия пением: «Сегодня профессор Фачио заставил меня пропеть все ноты: у меня три октавы без двух нот. Он был изумлен. Что до меня – я просто не чувствую себя от радости. Мой голос – мое сокровище! Я мечтаю выступить со славой на сцене. Это в моих глазах так же прекрасно, как сделаться принцессой.

Мы были в мастерской Монтеверде, потом в мастерской маркиза д\'Эпине, к которому у нас было письмо. Д\'Эпине делает очаровательные статуи, он показал мне свои этюды, все свои наброски. Madame М. говорила ему о Марии как о существе необыкновенном, как о художнице. Мы любуемся и просим ее сделать мою статую. Это будет стоить двадцать тысяч франков. Это дорого, но зато прекрасно. Я сказала ему, что очень люблю себя. Он сравнивает мою ногу с ногой статуи – моя меньше: д\'Эпине восклицает, что это Сандрильона. Он чудно одевает и причесывает свои статуи. Я горю нетерпением видеть свою статую».

В общем, жизнь шла весьма приятная. Как-то, выходя из коляски у крыльца отеля, Мария заметила двух молодых римлян, разглядывавших ее. Потом она увидела их же на площади перед отелем. Посланная для сбора информации служанка выяснила, что это совершенно приличные молодые люди, а один из них, тот, который наиболее ею заинтересован, – это племянник самого кардинала Антонелли (в дневнике Марии он обозначен буквой «А»).

Пьетро Антонелли был красив. Матовый цвет лица, черные глаза, правильный римский нос, маленький рот и чудные усы – таков портрет претендента на ее руку. Как им сказали, он очень весел, остроумен и хорош собой, но несколько «passerello», что по-итальянски значит «разгильдяй». Но это только придавало в глазах Марии ему веса и пикантности. Она решила, что занятия живописью и пением подождут. Начинаются ее римские каникулы.

Башкирцева идет на парадный бал – костюмированный и в масках. Она надевает черное шелковое платье с длинным шлейфом, узкий корсаж, черную газовую тунику, убранную серебряными кружевами, черную бархатную маску с черным кружевом и светлые перчатки. Роза и ландыши на корсаже завершают эту очаровательную картину. В таком виде Мария производит большой эффект.

Бывшие на этом бале трое ее соотечественников подумали, что узнали ее, подошли ближе и начали громко говорить по-русски в надежде, что Мария как-нибудь выдаст себя. Но она вместо этого собрала целый круг людей вокруг себя и заговорила по-итальянски. Разочарованные русские ушли, поверив, что это итальянка.