На восьмой день напряжение в кенсингтонской квартире дало о себе знать. Оно больше действовало на молодых людей. Куинн, если и чувствовал его, то почти не показывал вида. Он много времени проводил на кровати между телефонными звонками и брифингами, пытаясь понять ход мыслей Зэка и, таким образом, подготовиться к следующему разговору. Когда сделать последний шаг? Как организовать обмен?

МакКри оставался добродушным, но было видно, что он стал уставать. У него развилась почти собачья привязанность к Куинну, он был всегда готов выполнить какое-нибудь поручение, приготовить кофе и сделать свою часть работы по дому.

На девятый день Сэм попросила разрешения пойти по магазинам. С явным нежеланием Кевин Браун позвонил с Гроувенор-сквер и разрешение дал. Она вышла из квартиры первый раз почти за две недели, взяла такси к Найтсбриджу и провела четыре великолепных часа, посещая магазины «Харви энд Николс» и «Харродс». В последнем она купила экстравагантную и красивую сумочку из крокодиловой кожи.

Когда она вернулась, оба мужчины восхитились этой покупкой. Она купила также подарки каждому из них: позолоченную ручку для МакКри и кашмирский свитер для Куинна. Молодой агент ЦРУ был тронут и очень благодарен. Куинн надел свитер и улыбнулся своей редкой, но ослепительной улыбкой. Это был единственный облегчающий душу момент для всех трех за время пребывания в кенсингтонской квартире.

В тот же самый день в Вашингтоне руководство антикризисного комитета мрачно слушало доктора Армитэйджа. Со времени похищения сына президент не появлялся на публике, что было с пониманием воспринято сочувствующей общественностью, но его поведение в обычной обстановке вызвало большую озабоченность членов комитета.

– Меня все больше и больше волнует состояние здоровья президента, – сказал доктор Армитэйдж вице-президенту, советнику по национальной безопасности, четырем министрам и директорам ФБР и ЦРУ. – В работе правительства всегда были и будут стрессы. Но в данном случае это стресс личный и гораздо более глубокий. Человеческий мозг, не говоря уже о теле, не может выдерживать такой уровень напряжения в течение длительного времени.

– Каково его физическое состояние? – спросил Билл Уолтерс, генеральный прокурор.

– Он страшно устал, ему нужно снотворное для сна ночью, если он вообще может спать. Он стареет на глазах.

– А ментальное? – спросил Мортон Стэннард.

– Вы видели сами, как он ведет обычные государственные дела, – Армитэйдж напомнил им. Все кивнули. – Скажу прямо, он теряет свою хватку. Он уже не может так хорошо сконцентрироваться, и память часто изменяет ему.

Стэннард сочувственно кивнул, но глаза его были прикрыты веками.

Будучи на десять лет моложе государственного секретаря Дональдсона или министра финансов Рида, министр обороны был раньше банкиром в Нью-Йорке, работником международного масштаба, большим ценителем вкусной еды, коллекционных вин и произведений французских импрессионистов. За время работы в Мировом банке он приобрел репутацию гибкого и эффективного специалиста по переговорам, которого трудно переспорить. Страны «третьего мира», просившие завышенные кредиты при небольших шансах на выплату долга, убедились в этом, возвращаясь с пустыми руками.

Он оставил свой след в Пентагоне за последние два года, где он выступал как убежденный сторонник эффективности и доказывал, что за каждый доллар налога американский налогоплательщик должен получить на один доллар обороны. Там у него неизбежно появились враги как среди командования, так и среди военного лобби. Но затем пришел Нэнтакетский договор, который изменил некоторые приверженности на другом берегу Потомака. Стэннард присоединился к оборонным подрядчикам и Объединенному комитету начальников штабов, выступающим против колоссальных сокращений военных расходов.

В то время, как Майкл Оделл боролся против этого договора в силу внутреннего убеждения, приоритеты Стэннарда касались также вопросов власти, и его оппозиция договору была основана не только на философских постулатах. И тем не менее, когда он проиграл на заседании Кабинета, выражение его лица не изменилось, так же как и сейчас, когда он слушал отчет об ухудшении состояния президента.

Иначе на это реагировал Юберт Рид. «Несчастный отец, Боже мой, несчастный человек!» – бормотал он.

– Дополнительная проблема состоит в том, – заключил психиатр, – что он не выказывает свои эмоции. По крайней мере, внешне. А внутри… конечно, все мы люди и все имеем свои переживания. Все нормальные люди, во всяком случае. Но он замыкает их в себе, он не станет рыдать или кричать. С первой леди другое дело, на ней не лежит бремя должности, и она с большей готовностью принимает лекарства. Но и при этом ее состояние столь же плохое, если не хуже. Ведь это ее единственный сын. А это создает дополнительное давление на президента.

Когда он возвратился в Административное здание, в комнате остались восемь крайне обеспокоенных человек.

Чистое любопытство заставило Энди Лэинга через два дня остаться вечером в своем кабинете в отделении Инвестиционного банка Саудовской Аравии в Джидде и проконсультироваться с компьютером. То, что он увидел, потрясло его.

Афера продолжалась. С тех пор, как он поговорил с генеральным менеджером, было произведено еще четыре операции, а ведь тот мог бы остановить это одним телефонным звонком. Фальшивый счет разбух от денег, поступивших из саудовских общественных фондов. Лэинг знал, что казнокрадство – обычная вещь среди чиновников Саудовской Аравии, но в данном случае суммы были столь велики, что их хватило бы на финансирование крупной коммерческой операции или какой-либо иной.