– Сейчас мы быстро прокрутим сцену маскарада, – произнес Проспер в громкоговоритель, – а потом продолжим съемку.

История развивается следующим образом: пока шах Джахан лежит на смертном одре – «метафора для ухода с острова», шепнул мне Проспер через плечо, – Шива/Калибан танцует в зеркале и открывает своему бессильному повелителю образ будущего в форме пьесы. Три богини со своей труппой демонов, карликов и хиджр представляют окончательное поражение лидера маратхи Шиваджи/Ариэля, а потом также и поражение Аурангзеба и его империи Великих Моголов и приход англичан. Вся пещера должна превратиться в череду оживших ренессансных карт – с изображением сражений, выигранных и проигранных, границ, раздвигающихся, а затем вновь сдвигающихся. Фантастические создания с полей карт – их играют хиджра и карлики – постепенно переходят к центру.

Пока Просперо/шах Джахан произносит свои знаменитые слова «Окончен праздник...», танцовщицы покидают пещеру – «духи растворяются в воздухе», по словам Проспера – и присоединяются к громадной толпе, несущей статуи Ганеши. Они проследуют к морю на фоне грандиозного зрелища муссона, спроецированного на экран, подобного которому я не видела нигде за пределами американских кинотеатров под открытым небом.

– Нам может посчастливиться с реальными погодными спецэффектами, – сказал Проспер, – если во время съемки начнется настоящий муссонный ливень, как это часто случалось в шекспировскую эпоху – дождь частенько проливался на зрителей.

Позже в ходе монтажа шествие и муссонные спецэффекты будут соединены с кадрами реальной муссонной бури, заснятой за два дня до того без участия актеров.

– Чтобы подчеркнуть нематериальную ткань зрелища, – пояснил Проспер. – А шествие с изображениями Ганпати символизирует возникновение Индии как независимого государства. Мы возвратимся к нему позже. Оно заполнит экран в момент произнесения Просперо эпилога.

– Ганпати, устранитель препятствий. Слишком буквальная интерпретация. Вам так не кажется? – спросила я, хотя и не думала, что этот ублюдок на самом деле нуждался в моем одобрении.

Проспер отмахнулся от моего замечания.

Под рукой не было магических трюков Рэма, чтобы расстроить генеральную репетицию. Это был самый настоящий триумф даже без компьютерных экранов и спецэффектов. Аудитория аплодировала, технические работники улыбались, актеры были довольны. И Проспер ответил на мое напряженное молчание злобной улыбкой, а затем снова повернулся к громкоговорителю.

– Сделаем глубокий вдох и выдох, – сказал он, обращаясь к своей аудитории, как только утихли восторженные восклицания. – Вы все этого так долго ждали. Что бы сейчас ни случилось – дождь, буря, какая угодно катастрофа, – пока я совершенно определенно не скажу вам прекратить съемку, я хочу, чтобы камеры работали непрерывно.

Он поднял свою дирижерскую палочку и повернулся к своим сотрудникам, сидевшим слева.

Мы все ждали.

– И... мотор!

Маскарад прошел превосходно. Я затаила дыхание, когда первый, за ним второй образ появились без малейших заминок на экранах: сквозь колонны храма двигались армии Великих Моголов, статуя Тримурти ожила и приветствовала Ариэля, Калибан превратился в рыбу, затем в лягушку и снова в Шиву. Все это производило впечатление скорее заснятого на пленку спектакля, нежели настоящего кино, однако спектакля завораживающего.

И вновь на стенах возникли шекспировские ремарки: Внезапно Просперо встает и начинает говорить. В конце его речи раздается странный глухой шум и видения исчезают.

И в самом деле, в это мгновение раздался странный глухой звук. И в первый раз за все время Проспер нахмурился. Но Бэзил как ни в чем не бывало продолжал:

– ...в этом представленье актерами, сказал я, были духи. И в воздухе, и в воздухе прозрачном, свершив свой труд, растаяли они...

Когда богини и их служители начали свой медленный танец, постепенно покидая пещеру, я услышала, как человек за пультом управления сказал:

– Что это такое?

– Что? – спросил Проспер.

– Вон там.

Он указал в угол экрана, где до этого мгновения специальный механизм выдувал тончайшую паутину для «тучами увенчанных гор» Бэзила. Что-то явно случилось. Мы наблюдали, потрясенные, за тем, как паутина начала вдруг непомерно разрастаться. Все больше и больше нитей влетало в студию. Большой вентилятор – включавшийся между съемками отдельных эпизодов для борьбы с чудовищным жаром от студийных осветительных приборов – заработал с жутким грохотом, словно гигантский миксер. То же самое произошло и с одним из механизмов, призванных вызывать ветер. Потом включился и следующий.

Затем случилось самое страшное. Тончайший фон с изображением старинных карт, запечатлевших закат империи Моголов, вряд ли способный выдержать нечто большее, чем тяжелое дыхание Бэзила, стал раскачиваться, рваться и падать длинными полосами вокруг величественной фигуры актера. Постепенно его ноги скрылись под быстро растущим кучевым облаком из невесомой ткани. Но, несмотря ни на что, великий мастер продолжал свой монолог:

– Вот так, подобно призракам без плоти, когда-нибудь растают, словно дым, и тучами увенчанные горы, и горделивые дворцы и храмы, и даже весь – о да, весь шар земной.