Шрифт:
Старик растерянно слушал.
– С этими чудаками строго надо. По расписанию.
Незнакомка сдвинула черные брови. Но вдруг не выдержала, вся осветилась доброй улыбкой:
– Как с грудными.
«Она знает, – думал художник. – Она вошла в их жизнь, понимает их. Это не то, что… писать их красками».
Он чувствовал себя побежденным и даже в чем-то виноватым перед девушкой. А она продолжала:
– Я с ними много возилась, умею с ними. А знаете – почему? – спросила с какой-то детской резвостью, вскинув голову и устремив на художника сияющий взгляд. – Потому что вы научили меня любить их. С детства знаю ваши картины. Такой у вас всегда лес замечательный: таинственный, одухотворенный. И птицы, и звери, и чертенятки разные. Я еще маленькой оторваться не могла. А потом мечтаю: «Вырасту большая, буду в лесу жить, буду всем им, смешным, мать». Вот и пошла на биофак. – И неожиданно робко попросила: – Покажите мне, что вы там на озере писали?
Ожил вдруг старик. Засуетился.
– Я сейчас… Я с большим удовольствием вам…
И они подружились.
Так вместо картины «Без человека» написал старый прославленный мастер-пейзажист свой первый замечательный портрет.
Роковой зверь
Говорят: сороковой медведь – роковой.
Киприян был темный человек и этому суеверию верил. Убив по счету тридцать девятого медведя, он положил себе этих зверей больше не трогать и стал избегать с ними встреч. На охоту стал ходить только высоко в горы.
В горах Алтая, где жил Киприян, каждый зверь соблюдает свое место. Медведь живет внизу, в черни – черневой, то есть лиственной тайге. Выше в горы, где пошел пихтач, и еще выше, где чистый кедр, медведя встретишь реже.
Ближе к снежным вершинам – белкам – даже кедр не выдерживает, припадает к земле, ползучим кустарником стелется по холодным скалам. Тут уж если и увидишь медведя, то можно вовсе его не бояться: здесь не его владения, и он сам бежит от человека. Изредка только, в летний зной, вскарабкается косматый на площадку повыше, где рядом с веселой изумрудной травой лежит, ослепительно блистая на солнце, чистый горный снег: любит поваляться, покататься в холодной снежной перине, повыгнать блох из косматой шубы. И если тут услышит человеческий дух, стрельнет, как заяц, вниз, в родную тайгу, – только и всего.
Зато на холодных этих высотах всегда найдешь большого горного козла с острыми, загнутыми назад ребристыми рогами длиной с локоть. Здесь же пасется и крошечный безрогий оленок с торчащими из-под верхней губы клыками – кабарга.
За кабаргой да горным козлом и стал ходить Киприян, опасаясь, как бы его не заломал роковой сороковой медведь. А когда подошел июнь – время медвежьих свадеб, – старый охотник отправился на белки не тайгой, а скалистой крутой тропой, что ниточкой сбегала с горы к самой избушке Киприяна. В эту пору медведи становятся беспокойны и встречаться с ними особенно опасно.
Охота была удачной. Киприян застрелил крупного горного козла, взвалил его себе на спину и той же тропой стал осторожно спускаться с вершины. Одностволка его была заряжена пулей. И еще две пули оставались про запас.
Тропа вела карнизом, таким узким, что разойтись на нем не могли бы и два человека.
Над тропой нависла голая, гладкая скала, а под ногами Киприяна развернулась глубокая пропасть.
Тут-то, на повороте этой опасной тропы, против всякого ожидания, охотник и столкнулся нос к носу со своим сороковым медведем.
За спиной у Киприяна был большой мешок с убитым козлом.
Ремни врезались в плечи – не стряхнешь. Повернуться, отступать было невозможно.
Оставалось одно: стрелять.
Но старый охотник не мог сразу осилить своего страха перед «сороковым».
Черная лохматая башка глядела из-за камня впереди. Медведь, видно, был удивлен неожиданной встречей не меньше, чем Киприян. Медведь разом остановился. Его подслеповатые глазки беспокойно забегали, нос зашевелился, из горла вырвалось низкое, скорее испуганное, чем угрожающее, рычание.
Медведь тоже не мог повернуться.
Или человек, или зверь должен был быть сброшен в пропасть, чтобы дорога освободилась для оставшегося в живых.
И все же Киприян медлил стрелять: оставалась еще надежда, что медведь попятится и задом уйдет по тропе.
Но и эта надежда пропала: медведь зарычал громче. Вслед за башкой показалась его косматая шея.
Зверь наступал.
Киприян быстро поднял ружье, уперся твердо ногами в камень – и выстрелил медведю между глаз.
Дым на миг закрыл камень впереди. Когда дым отлетел, медвежьей башки уже не было. Киприян повернул ухо к пропасти. Но звука падения тяжелого тела он не услышал. Это его, впрочем, не смутило: внизу ревела, прыгая через камни, стремительная горная речка.
Киприян вздохнул полной грудью: путь был свободен. И роковой сороковой медведь «обошелся».
Прежде чем двинуться дальше, Киприян снова зарядил пулей свою одностволку.
А когда он поднял глаза от ружья, лохматая медвежья башка опять глядела на него из-за поворота тропы.
Киприян себе не верил: его пуля не причинила никакого вреда зверю. Так же торчала во все стороны жесткая шерсть на лбу. Даже легкой царапины не было заметно. И только маленькие глазки налились злою кровью.