Встала. В чулках, не надевая тапок, вышла на кухню. Там разговаривали сосед Гриша, Вика и двое мальчишек из нашего класса: Митя Котиков и Юра Глушков. Я знала, Митя дружил с Викой, а Юра был его другом.

Когда я вошла, все умолкли. Глядели на меня с испугом, будто сегодня в полдень умерла я сама, а не моя мать. Заботливый сосед Гриша потер нос и сказал как можно душевнее:

— Ты не волнуйся. Гроб я уже заказал.

Вика заплакала. Ребята посмотрели на Гришу неодобрительно. Гриша смутился. Полез в карман за папиросами. Предложил закурить ребятам. Ребята не отказались.

— Дай мне, — сказала я Грише.

— Еще чего! — вздрогнул Гриша. И нехорошо сморщился. — Брось дурить.

— Ерунда это, — уж с очень взрослой, отработанной уверенностью сказал Митя Котиков, которого в классе все ласково называли «толстенький». — Теперь курят и женщины и мужчины. Я точно знаю, в нашей школе девчонки курят.

— Не трепи, — возразила Вика, всхлипывая. — Если курят одна, две, зачем же говорить о всех?

— Дело не в количестве, а в самом факте. Факт же — сомнения у дискутирующих сторон не вызывает.

Отец у Мити Котикова был адвокат. Митя тоже мог заговорить кого угодно.

— Все-таки плохо, когда девчонка курит, — сказал Юра Глушков и пожал своими сутулыми плечами. — Некрасиво.

— Красиво, некрасиво... О чем разговор. — Митя оторвал кончик мундштука, протянул папиросу мне. — Кури, Наташа... Не слушай их. Это испорченные люди.

Думала, задохнусь, закашляюсь. Никогда же не курила в жизни. Однако дым выпустила столь лихо, что сосед Гриша даже почесал затылок от изумления.

Вика укоризненно прошептала:

— С ума сошла.

Я затянулась еще раз, оторвала кончик мундштука, как это минуту назад сделал Митя, и вернула папиросу. Сказала:

— Поеду в морг.

Гриша рассудительно возразил:

— В ночь не надо. Страшно тебе будет ночью. Завтра утром поедешь с Полиной Исааковной.

Юра Глушков не согласился:

— Там же мать ее. Мать...

— Страшно будет. Страшно, — повторил Гриша.

— Мы поедем вместе, — сказала Вика. И светлые ресницы ее заморгали часто-часто. Так бывало всегда, когда она нервничала.

— Товарищ говорит дело, — степенно и важно изрек Митя Котиков. Он, видимо, не знал, как зовут моего соседа. — Ничем вы не поможете, только наплачетесь. Да и, помыслив и взвесив, я вообще не уверен, что вас сегодня допустят к телу. Должно еще быть вскрытие.

— Какое вскрытие? — не поняла я.

— Обыкновенное. Предусмотренное законом. Ведь мама твоя скончалась внезапно.

— Да.

— А поскольку внезапно — вскрытие обязательно.

При тусклом свете кухонной лампочки, в синеве папиросного дыма, уплывающего вверх к давно небеленному потолку, «толстенький» Митя выглядел старше своих лет. И все слушали его как взрослого.

Гриша, не вынимая изо рта папиросы, кивал чуть ли не после каждого слова Мити, и пепел сыпался на лацкан темного пиджака, ложился там узкой, серой дорожкой. Юра Глушков, который никогда не казался мне особенно умным, внимал словам друга с пониманием, таким заметным и большим, как заголовок в стенной газете.

Школьную стенгазету выпускали мы вчетвером. Заголовки всегда писала я. Ребята требовали ярких и крупных заголовков. И рисунков они требовали ярких. Но с рисунками случалось много мороки. Хотелось выдать что-то интересное. А интересно получалось не всегда. Но последняя карикатура (газету вывесили вчера) кажется вышла удачная. Нарисовала двух пятиклассников-шестиклассников, тузящих друг друга на перемене, а рядом старшеклассника — дежурного по этажу. Старшеклассник с красной повязкой не уговаривает драчунов, он наводит порядок собственными кулаками. Под рисунком подпись: «Будем драться за искоренение драк в школе!»

Поймала себя на мысли: «Глупая я или бессердечная? Такое горе... А я думаю о рисунке в школьной газете... Это, наверное, мой последний рисунок для школы. Что мне теперь делать? Как жить?»

Вика сказала:

— Пойдем к нам. Мама просила привести тебя.

Вечер пришел с морозцем. Поскрипывал снегом, как неразношенные ботинки. Наряжались в радужные ожерелья, прихорашивались уличные фонари. С белым прищуром — хитро и завистливо посматривали окна...

Я видела улицу такой, какой видела всегда. В обычные дни. Когда горе не касалось меня. Когда все было просто и ясно. Я не понимала почему, но вечер не казался мне мрачным и печальным. Наоборот, я убеждалась, жизнь идет, продолжается. А смерть одного человека — это и много, и очень мало.