Сулла пригласил гостей в таблинум коротким взмахом руки.

Это была огромная комната с книгохранилищем. Свитки папирусные, пергаменты и вощеные дощечки занимали чуть ли не половину помещения. Прекрасный стол, тонко инкрустированный черным и красным деревом, стоял в глубине комнаты. Кресла – одинарные и двойные – были обиты вавилонскими шелками, специально сотканными для обивки. Золото, серебро, бронза украшали стол: то это были хранилища для стила, то для чернил, то для пергамента, то для зубочисток. Небольшая шкатулка, украшенная смарагдом, служила футляром для набора финикийских глазных кристалликов: с их помощью улучшалось зрение и увеличивались предметы. А уж о светильниках нечего и говорить: они сплошь из золота, слоновой кости, ножки – из черного дерева. Ассирийские толщенные ковры, устилавшие изразцовый пол, поглощали малейший шум шагов.

– У этого купчишки недурной был вкус, – сказал Помпей. – Где он сейчас?

Сулла недолюбливал Помпея еще больше, чем Красса. Этот на все имеет свое мнение, что в конце концов можно пережить, наплевав на все его мнения. Дело в том, что и внешне мало уважителен. Одно дело – мнение, которое держишь про себя, и совсем другое то, что выставляешь напоказ. Едва ли тут дело обойдется без крупной ссоры…

– Где он сейчас? – спросил Сулла так, словно Помпей отлично знал, где именно скрывается купчишка с семьей. – Улизнул… Это тебя устраивает?

– Вполне, – ответил коренастый, плотно сбитый Помпей. Его волосы, коротко подстриженные, были ему не к лицу.

Сулла подошел к столу. Потрогал рассеянно безделушки, золотого слоника, серебряного лебедя, ларчик черного дерева. Глянул исподлобья на друзей, сгрудившихся прямо перед ним: их разделял отполированный, точно зеркало, стол.

– Прежде чем возлечь за пиршественным столом, – начал Сулла, – я бы хотел сообщить кое-что. Что может пригодиться нам. Особенно на будущее.

Он нахмурился пуще прежнего, вытер лоб платком. Вот-вот сообщит нечто неприятное, очень тягостное, горькое…

– Враги республики, враги отечества, – продолжал он, – грозят нам великими бедами. Я спрашиваю всех и каждого из вас порознь: можем мы равнодушно смотреть на это?

Все молчали. А Гней Помпей спросил:

– На что?

– Я же сказал, Помпей… – И Сулла помрачнел еще более. Этот молодой человек берет на себя слишком много. Сулла отвечает ему раздраженно: – Нельзя бездействовать, когда хорохорятся враги отечества.

– А я думал, что они разбиты, – пылко возразил Помпей.

– Ты так думал?

– Да.

– Ошибаешься, Гней. Жестоко ошибаешься! Или тебе захотелось изведать холода Мамертинской тюрьмы?

– Это угроза, Сулла?

– Да, – сказал Сулла, – угроза со стороны марианцев. Это они заточат тебя… Если, разумеется, победят нас.

– Как?! – не сдавался Помпей. – Ты говоришь об их победе, когда находишься здесь, на Палатине, в качестве победителя?

В разговор вмешался Гай Антоний Гибрид, худой от тщеславия и желчный от недостатка мужских способностей.

– Что я слышу? – сказал он Помпею. – Ты, молодой человек, ведешь себя не совсем учтиво по отношению к нам, старшим…

Сулла усмехнулся.

– Тебе ясно сказано! – Гибрид взглянул на Суллу. – Тебе, Помпей, сказано ясно! Враги отечества не дремлют. Стало быть, нужно то, что нужно. А что нужно – сейчас услышишь. – И обратился к Сулле: – О великий, мудрый и всесильный, продолжай свои золотые слова!

Молодой полководец так и обомлел. Ему захотелось увидеть Красса, но тот, как нарочно, спрятался где-то в углу, за спиною легата Руфа.

Сулла сказал:

– Благодарю тебя, Гибрид. Ты, как всегда, привносишь в беседы мир и благоразумие. – И продолжал далее: – Я не знаю, что завтра скажет сенат. Я потребую жестких мер в отношении врагов отечества. Я не потерплю самочинства, самоуправства. Республика требует дисциплины, самодисциплины. Республика нуждается в управлении, а не в болтовне. – Он почему-то сверлил взглядом Помпея. – Да, всем надоела болтовня! Я посмотрю, что скажет завтра сенат… Да, чтобы не забыть. – Сулла поискал глазами Децима и сказал ему: – Сколько пленных пригнали из Антемны?

Децим выступил вперед, срывая драгоценный ворс с ковра своими солдатскими башмаками на грубых гвоздях.

– Восемь тысяч, как один человек, – доложил он.

– Восемь тысяч? – Сулла подумал. – Запереть их всех в цирке Фламиния. Это рядом с храмом Беллоны. Ты понял?

– Очень даже, великий и мудрый Сулла!

Центурион, вдохновленный столь важным поручением, готов бежать на Марсово поле хоть сейчас.

– Я не знаю, что скажет сенат. Я завтра выступлю перед ним. Протяну ему руку дружбы. Я потребую примерного наказания врагов отечества. Сегодня мы еще церемонимся с ними, но завтра полетят головы.