– Дальше, – бросил он Африкану.

– Все военные силы, которые против тебя, возглавляют консулы Норбан и Сципион Азиаген. А этот, Марий, сын Мария, особенно яро лезет в драку. Он, конечно, за отца обижен донельзя. Подлый самнит Телезин тоже с ними заодно. Да мало ли их, готовых из подворотни тяпнуть тебя за ноги! Доводы их, значит, такие: ты загубил Фимбрия, не подчинился решению сената. Но за всеми ублюдками стоит Цинна. Самолично. Хотя он сейчас и проконсул, но ведет себя так, как будто в одном лице его целых два консула. А то и три.

– Ну, эта старая курва доиграется у меня! – угрожающе произнес Сулла. И добавил: – Я так и знал. А больше и некому браться за это грязное дело. Но ничего, ничего. Они у меня попрыгают!

Африкан продолжал свой доклад:

– Народ равнодушен ко всему, словно сытый кот. Ему, говорят, безразлично, кто им понукает. Кнут один, говорят. И безразлично, в чьих он руках, говорят.

– Так и говорят?

– Да, – подтвердил Оппий, молча слушавший рассказ своего друга и время от времени согласно кивавший головою.

– Кто говорит?

– Люди.

– Люди людям – рознь.

– Верно, о Сулла, верно.

Сулла побарабанил пальцами и рассеянно произнес:

– Значит – пятнадцать полководцев?.. Значит – раздавить Суллу?.. Значит – бить прямо тут же, в Брундизии?..

Он словно бы говорил с самим собою. Как будто в каюте находился один. Так бы вел он себя и с мухами, которые на потолке или на стенах.

За бортом уже плескалась вода, возмущенная пятью рядами весел, которые поднимались и опускались в воду, как одно. Судно слегка кренилось на левый борт…

– Почему берег был пуст? – спросил Сулла. – Повымерли жители, что ли?

Африкан пояснил:

– Никому не велели показываться.

– Это почему же? И кто не велел?

– Городской сенат.

– Он тоже из марианцев? – Сулла тряхнул головою, будто хотел отбросить ее, как тряпичный мяч.

– Еще бы!

– А кто заправляет в Брундизии?

– Некий Клодий Секунд.

– Из всадников?

– Этого мы не знаем, – сказал Африкан.

Оппий согласно кивнул.

Сулла спросил:

– Что еще любопытного?

– Все! – сказал Африкан.

– Все, – повторил Оппий.

Сулла дал понять, что беседа окончена. И как только удалились эти маркитанты, он вызвал к себе Децима. Центурион похудел в походе. Был ранен в ногу. И все-таки выглядел молодцевато. Успел переодеться в свою военную одежду. Крестьянские лохмотья сброшены в море.

– Ну? Что скажешь, Децим? Мы плывем в Тарент.

Децим был мрачен:

– Очень хорошо, что в Тарент.

– Тебя обидели в Брундизии?

– Немножко.

– Чем же, Децим?

– Заподозрили во мне беглого раба. Уж и стегали меня: кто поводьями, кто кнутом… Какие-то всадники… Я уж взмолился… Чудом уцелел. Пожалели, наверное…

Сулла налил вина, предложил Дециму. Но тот отказался, сославшись на запрещение врачевателя.

– И надолго запрещено тебе, Децим?

– Дня на два, на три.

Сулла улыбнулся:

– Подхватил все-таки…

– Да.

– Где же?

– В Диррахиуме. Она была, о Сулла, точно Юнона в молодые годы.

– Хороша Юнона! – смеялся Сулла.

– О, смерть моя!

– То-то же! Децим, человек всегда платит за удовольствие.

– Это так создали боги?

– А кто же? – Сулла понемногу приходил в хорошее настроение. – Будь это в моей власти – я бы отменил все болезни, которые проистекают от любовных утех.

– Какое это было бы счастье, о Сулла! – воскликнул солдат.

– Садись! – приказал Сулла. – Пей! Она будет корчиться от вина. Эта самая твоя болезнь. Ты на нее – вина, побольше вина! Ничего страшного! – И с хитрой улыбкой: – Ну, сколько ей лет, Юноне?

– Не сказывала.

– На твой взгляд, Децим?

– На мой? – Децим сморщился. – Может, двадцать. А скорее всего, восемнадцать.

Сулла потирал руки от удовольствия.