— Остановись, — холодно проговорил Габриель. Он уже не пытался утешить девочку.

— Нет! — заорала Молли. — Скажи, что я такого сделала!

— Речь не о том, что ты сделала, — резко отозвался Габриель, — а о том, что ты есть.

— Как это надо понимать? — задохнулась Молли.

— Ты — человек. — Глаза моего брата сверкнули. — В вашей природе — похоть, алчность, зависть, лживость и гордыня. Вся ваша жизнь — борьба против этих инстинктов. Мой Отец дал вам свободу воли. Он избрал вас, чтобы править Его землей, и посмотри, что вы с ней сделали. Мир лежит в руинах, и я послан, чтобы восстановить Его славу. У меня нет иных целей и иных интересов. Ты думаешь, я так слаб, что соблазнюсь смертной с глазами газели — да еще совсем ребенком? Я отличаюсь от тебя всем, чем возможно отличаться. Мне тяжело понимать вас, а вам и за тысячу лет не приблизиться к постижению меня. Вот почему, Молли, все твои усилия тщетны.

Габриель бесстрастно смотрел, как слезы катятся по лицу Молли, смешиваясь с тушью и пачкая щеки. Она досадливо вытерла лицо ладонью.

— Я… — проговорила Молли сквозь рыдания, — я тебя ненавижу!

Она выглядела такой беззащитной! Мне хотелось как-то показать подруге, что она не одна. И еще, будь я там, с удовольствием лягнула бы своего бесчувственного брата по ляжке.

— Может быть, — равнодушно ответил Габриель, — для тебя ненависть лучше, чем любовь.

— А тебе, значит, все равно? — всхлипнула Молли. — До меня тебе нет дела?

— Неправда, — возразил Габриель. — Если твоя жизнь в опасности — мне не все равно. Если тебе угрожают, если кто-то хочет тебя обидеть, не сомневайся, я тебя не оставлю. Но в сердечных делах я не могу тебе помочь.

— Ты бы хоть попытался! Попробуй отказаться от своей, как ты сказал, «программы», бери пример с Бет, посмотри, что из этого выйдет! Откуда тебе знать, что ты почувствуешь?

Она убеждала так страстно, что я начала надеяться — сердце Габриеля растает. Но он лишь потупил взгляд, словно совершил серьезный грех.

— К твоему сведению, Бог желает, чтобы люди были счастливы! — отчаянно убеждала Молли. — Я видела: она подбирает аргументы, словно на школьном диспуте. — «Плодитесь и размножайтесь», так? Я не забыла уроков воскресной школы!

— Это было сказано человеку, — очень тихо проговорил Габриель.

— Значит, счастье не для тебя? Ты не способен желать счастья?

— Речь не о желании, а о предназначении. — Слова Габриеля сразили Молли. — Я обещаю присматривать за тобой каждый день твоей жизни. — Голос его смягчился. — Я позабочусь, чтобы у тебя все было хорошо.

— Нет, — словно капризный ребенок завопила Молли, — мне не того надо!

Она яростно замотала головой. Вихрь эмоций помешал девочке заметить, как изменилось лицо Габриеля. Я же увидела, как притягивает брата это странное, буйное, непостижимое для него создание. Рука Габриеля медленно поднялась, словно готовилась стереть слезы Молли.

И тут в комнату вошла Айви в купальном халате. Она удивленно взглянула на брата, и тот поспешно уронил руку; его лицо вновь застыло непроницаемой маской. Секунду спустя Молли, заливаясь слезами, выскочила за дверь.

— Я все думала, когда же случится этот разговор.

— Ты знала? А почему не предупредила? Я бы поискал весомые доводы.

— Таких нет, — спокойно промолвила Айви. Если у кого и была надежда понять Габриеля, так только у нее. Для ангелов, как и для людей, он оставался сложным и непостижимым, и лишь Айви каким-то чудом умудрялась читать его мысли.

— Что мне теперь делать?

Габриель редко обращался к другим за советом, но любовь подростка была для него неразрешимой загадкой.

— Ничего, — ответила Айви. — Такое бывает. Она справится.

— Надеюсь, — ответил мой брат таким тоном, что я задумалась, только ли Молли он имеет в виду.

Айви легла и выключила свет. Габриель сел на край своей кровати, уперся подбородком в ладони и уставился в темноту. Айви давно уснула, а он по-прежнему неподвижно сидел.

Рядом с семьей, участвуя в их жизни, я позабыла о собственных бедах. А теперь снова очутилась в тесной камере в зловонной темнице Аида, где нельзя было даже разогнуться. В довершение моих мучений в воздухе стоял едкий запах серы и слышались горестные крики. Я понятия не имела, сколько времени пробыла вне тела; должно быть, немало, потому что суставы занемели, и мышцы ныли при каждом движении. Кто-то оставил в камере сухие корки и жестяную кружку с водой. Я сидела в ночной сорочке, такой замурзанной, что уже не видно было первоначального цвета ткани, и пыталась выровнять дыхание, чтобы задавить нарастающую в груди панику. Несколько раз мимо мелькнула тень стражника, направляющегося к другим камерам. Почему-то он не задерживался у моей кельи.