— Преступниками? — воскликнул Фаусто. — За то, что они напали на немцев? Послушай, мне не нравится их политика, но, надо отдать им должное, они — единственные в Риме, кто оказывает хоть какое-нибудь сопротивление проклятым нацистам!

— Святой отец хотел бы, чтобы римляне были тише воды, ниже травы, пока не придут американцы. Возможно, это и неплохая тактика, я не знаю. Но, мне кажется, неверно признавать Гапписти виновными. И час назад он мне сказал, что и пальцем не пошевельнет, чтобы предотвратить карательные меры. Я нахожу, что это невыносимо. Триста двадцать человек должны быть хладнокровно убиты, а святой отец хранит молчание?

Он вздохнул и покачал головой:

— Я всем сердцем люблю церковь, но некоторые ее действия...

Голос отца Фрассети сообщил по селектору:

— Генерал Мальцер, ваше преосвященство.

Тони поднял трубку:

— Генерал, мой брат Фаусто Спада здесь. Он и синьор Монтекатини согласны с вашими условиями. Как только синьора Спада и двое ее детей будут доставлены сюда, в Ватикан, мы передадим драгоценности и чек банка Ватикана на тридцать миллионов лир. Кстати, на чье имя должен быть выписан чек?

Он слушал. Затем на его лице появилось вызывающе-презрительное выражение удовольствия.

— Я понимаю. На ваше имя. Очень хорошо.

Он продолжал слушать. Выражение удовольствия на его лице сменилось выражением беспокойства.

— Извините, генерал, но это совершенно исключено...

Генерал, очевидно, кричал. Тони поморщился, и даже Фаусто мог слышать слабый шум, доносившийся из трубки.

— Генерал, — оборвал Тони, — мне, по всей вероятности, нужно будет обсудить это с моим братом. Я вам вскоре перезвоню.

Он бросил трубку телефона.

— Что там? — спросил Фаусто.

— Он пьян.

— Это меня не удивляет. Что он сказал?

Тони глубоко вздохнул:

— Мальцер говорит, что Каплер допустил ошибку. Ни женщин, ни детей не собираются казнить, так как, он говорит, палачи в гестапо очень «чувствительны». Как бы то ни было, Нанду и Анну он отпустит... но он хочет оставить Энрико.

Фаусто обмер.

— Почему? Я не понимаю...

— Он говорит, что обстановка полностью изменилась. Даже он не может исключить Энрико из списков, потому что они отчаянно пытаются заполнить квоту, то есть найти достаточное число тех, которых они называют смертниками. Ему очень нужен Энрико.

Фаусто сорвался с кресла в ярости:

— Нет! Черт их всех побери, сделка есть сделка, он никогда не получит моего сына! Ты думаешь, я позволю этой пьяной деревенщине выпустить пулю в голову Энрико? Сначала я его убью! Я перебью всех поганых нацистов!

Фаусто скорчился, прижав сжатые кулаки к голове, как будто кто-то ногой нанес ему удар в пах. Тони выбежал из-за стола и обхватил брата.

— Возьми себя в руки, — успокаивал он его.

Фаусто выпрямился. Слезы катились у него по щекам.

— Он просто вымогает у меня еще больше денег.

— Не думаю. Он жаждет крови.

— Подонок... это не только он, это еще и Альбертелли, и все остальные старые обезумевшие фашисты... Это они натравили его на меня...

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверен. Ну что ж, они не получат моего сына. Позвони Мальцеру еще раз. Скажи ему, что без Энрико сделка не состоится.

— Но ты не можешь этого сказать! Нельзя ставить под удар Нанду и Анну! Если ты скажешь, что сделка отменяется, он перебьет их всех!

Фаусто глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Он кивнул, как будто бы соглашаясь. Он засопел, вытер нос рукавом. Он покрылся потом и дрожал. Тони до сих пор никогда его таким не видел.

— Ладно, — сказал он тихо. — Позвони Мальцеру и скажи ему, что он может забрать меня вместо Энрико.

Тони был поражен.

— Должен быть какой-то другой выход...

— Какой? Он взял меня, простите, ваше преосвященство, за яйца. Скажи ему, пусть привозят Нанду с детьми сюда, а меня заберут с собой.

Его брат-близнец не пошевелился.

— Ты все обдумал? — спросил он.

— Ты думаешь, мне этого очень хочется? — воскликнул Фаусто. — Конечно нет! Я еще не самоубийца, и я не мученик. Но я это делаю для того, чтобы спасти свою семью. Звони!

Тони колебался. Наконец он вернулся к письменному столу и нажал кнопку селектора.

— Соедините меня с генералом Мальцером еще раз.

Он сел и посмотрел на брата.

— Ну что, — спросил Фаусто, — я был ведь не очень хорошим братом, да? Может быть, это отчасти компенсирует те мерзости, которые я совершил в своей жизни. Ты думаешь, это возможно?