— Горчички!

Шурик сдабривал, не глядя, сосиску Лидочки горчицей, потом свою, но не успевал отнести ее к себе в рот, так как она оказывалась нечаянно наколотой на вилку Лидочки и ею же съеденной. Шурик облизывал пустую вилку, чуя что-то неладное с реакцией собственных вкусовых рецеп­торов. Железная вилка мало походила на вкус молочной сосиски. На десерт были яблоки и песочные пирожные. Лидочка ухитрилась нечаянно съесть оба яблока: свое и предназначенное «подружке». Шурик отметил и некото­рую странную реакцию своих осязательных рецепторов, когда ощупывая ладонью тарелку, не находил своей порции фруктов. Пирожные были съедены также с горчицей по просьбе Лидочки.

Было лето, послеполуденное солнце поворачивало на запад и в комнате стало жарко и душно.

Лидочка отметила:

— Духота…

Шурик согласился:

— Мгм...

Лидочка неожиданно резко поднялась со своего места и отошла к балкону, предупредив:

— Не переворачивай!...

Она открыла балконную дверь, впустив в комнату не­много прохлады, и взявшись за подол своего ситцевого сарафана в горошек, стала стягивать его через голову. Не совладав с застежкой-молнией на боку, с поднятым вверх до уровня головы подолом сарафана, она попросила «по­дружку».

— Ира, расстегни!

«Ира», а точнее, Шурик, не отворачивая головы от конспекта, ловко справился с коварной застежкой.

Кстати, не лишним было бы отметить, откуда вдруг у Шурика этакая расторопность, тем более в сложных деталях девичьей одежды? Когда бы вы спросили Шурика об этом напрямик, Шурик не нашелся бы что ответить и объяснить это смог бы только наваждением.

— Ира, жарко, разденься!

Шурик снял свою курточку, рубашку, брюки, которые привычным жестом аккуратно сложил по швам и переки­нул через спинку стула.'

В этот момент, и его важно запомнить для настоящего повествования, из карманов брюк Шурика на пол упала его пластмассовая расческа, обыкновенного красного цвета, в три ряда зубчиков!

Молодые люди в несколько эротичном виде прошли к тахте, стоявшей у стены и поначалу присели на ее краешек. Лидочка первой решила прилечь, к чему, собственно, и пригласила свою «подружку». Так они лежали некоторое время, голова к голове. Стало еще жарче и Лидочка, протянув куда-то над своей головой руку, включила электрический вентилятор, который плавно раскрутился и стал откидывать в сторону возлежавших на тахте молодых людей порцию за порцией немного охлажденного воздуха... Ветерок шевелил чуб на голове Шурика,

слегка касался милой челки Лидочки и напевал им мелодию юности и любви, которую молодые люди вряд ли слышали ухом, но ду­шой — наверняка! И в этом также была роль Наваждения!

* * *

Так пролетели свободные три часа. Об этом оповестили наших героев настенные часы великолепного часовых дел мастера Бурре. Собственно, рукой Бурре был сотворен только внутренний механизм, укрытый за совершенно но­вым деревянным футляром.

Лидочка прислушалась к числу ударов — их было ров­но четыре —т и сказала «подружке»:

— Пора!

— Мгм,— согласилась «подружка».

Перед тем, как решительно направиться к двери, Дуб почему-то тихонько, вполголоса пропел: «Сердце красавиц...» Оборвав на полуслове музыкальную фразу, просчитал:

— Один! Два! Три!... Даю пробу!.. Костя, как слыши­мость?.. Три, два, один!.. Прием...

Затем, вняв, наверное, внутреннему голосу, решительно ринулся к двери экзаменационной...

Была не его очередь войти в экзаменационную аудито­рию, но ребята, понимая его состояние — флюс!,— безро­потно пропустили Дуба к его Голгофе.

Притворив за соббй дверь, Дуб мягким шагом проше­ствовал к столу преподавателя и первым делом положил перед Борисом Ипполитовичем свою зачетку.

— Здравствуйте, профессор!

Борис Ипполитович машинально, не в первый раз за сегодняшний день, ответил на приветствие:

— Здравствуйте.

И только тогда обратил внимание на вошедшего. Его празднично-приподнятый внешний вид приятно поразил Бориса Ипполитовича. А повязка через всю голову вызвала еще и чувство сострадания. Борис Ипполитович как никто другой знал цену зубной боли.

— Что с вами?

— Ухо болит.

Борис Ипполитович еще более сострадал, так как уш-ная боль, наверняка, не чета привычной зубной.

— Вы не здоровы? Быть может, вам не стоит сегодня сдавать?

— Нет-нет, профессор, это исключено.

— А как же боль?

— Боль не самое главное сегодня, профессор! Я готов к любым испытаниям!

Борис Ипполитович поразился мужественности сту­дента.

— А это,— он легонько указал на повязку,— вам не помешает?