— Уж в этом положись на меня, государь! — отвечал Васька. — У меня все равно, что в могилу закопано. Никто не узнает. Я твоею милостью по горло доволен и по смерть свою не забуду того, что твоя гасударская милость мне делаешь. Уж поверь, государь, будет по твоему скусу твоей милости бабенка, а я за чистотою смотреть буду, и чтоб не гуляла.

— Я на тебя, Васютка, надеюсь, как на каменную гору, — сказал Чоглоков. — Ну, а как везли ее, не порывалась она стречка дать?

— Она, — сказал Васька, — може, и убегла бы, да первО, что дороги не знала в чужой земле, а тут мы за нею глядели в четыре глаза. Только уж как привезли в вотчину, да' повели под венец, так больно артачилась. Только отец Харитоний на то не посмотрел: она кричит благим матом — не хочу! — а он — Исаия ликуй! поет. Молодец поп! Ей-богу, молодец! Потом уже тихо и смирно велась, боялась, чтоб ее не били; говорила только нам: делайте со мною, что хотите. Я ваша — говорит — невольница, я все равно, что у татар в полону! И работает бывало все, что ей прикажут. Только все скучна была да плакала по-часту: бывало, как только сама одна останется, так и ревет.
–

— Ну что, бабьи слезы — вода, — проговорил Чоглоков. — Обживется — слюбится. И здесь в Москве, смотри за нею, Васютка, чтоб не убегла. Пока еще — она тут никого не знает? Держи ее, Васютка так, чтоб окромя наших людей во дворе никто ее не знал.

— Опасно, — заметил Васька: — пока не обыкнет, чтоб. не вздумала заорать: я чужая жена, меня обвенчали с другим насильно! А тут какой-нибудь лиходей подслушает и донесет. Мне за то как бы в ответе не быть перед твоею -государскою милостию.

— Покрепче держи, позорче гляди, и не будешь передо мною в ответе, — сказал Чоглоков.

— Буду смотреть за нею строго, по твоему боярскому приказу, — сказал, поклонившись, Васька.

— Сегодня вечером приведи ко мне Анну! — сказал Чоглоков.

— Слушаю, государь, — сказал, поклонившись, Васька.

В людской избе собралась дворня ужинать. Ваське и Ганне хоть назначил господин особый покой и харчь от своего стола, но был еще первый только день их приезда в Москву, и они до следующего утра расположились в общей избе. Ганна, одетая в цветной летник с кикою на голове, была похожа на чистую великороссиянку и молча сидела на лавке. Холопи и холопки поглядывали на нее с любопытством и делали друг с другом шепотом на ее счет замечания, а иные обращались с речью к ней самой, но она отделывалась короткими фразами, которых смысла другие понять не могли, и все-таки не удерживались от смеха над малороссийским акцентом Ганны.

Сели ужинать. Ганна, по приказанию Васьки, села и взяла в руку ложку.

— Ну что, хохлачка? — сказал кто-то: — скучно тебе, не- бойсь, без ваших вареничков? А?

Ганна принужденно осклабилась.

— Иди к своему гетману, вареничков у него попроси, — сказал другой. — Вон — вашего гетмана привезли, говорят, и держат, как собаку, на цепи.

— Его поместили, говорят, на Греческом дворе, — заметил кто-то.

— На время. Построют особую избу для него, — заметил другой.

— А в Сибирь разве не пошлют его? — спросил кто-то.

— В Сибирь не зашлют, •— объяснил другой: — он ведь не нашего царя был холоп, а польский турецкий — черт ею знает, чей, только не нашинский: он сдался нашему царю в полон.

— Так, так, — заметили другие: — ну, значит он не согрубил против нашего царя, так его в Сибирь не за что посылать, значит, его в Москве держать станут!

— Так коли он нашему царю сам сдался, зачем его не оставили там, где взяли? — кто-то спросил.

— А видно, не годится! — ответил другой. '

— Его там в своей стороне где-то поместили сперва, да проведали, что дуровать собирается, оттого сюда привезли, — сказал Васька.

Ганна не пророиила ни одного слова, все слышала, все твердо запечатлела в своей памяти, но спросить ни о чем не смела.

— А как он прозывается? — спросил кто-то.

— Петра Дорошонок! — сказал Васька, живший недавно в Чернигове и наслышавшийся там об этом имени.

И Ганна вспомнила, что с детских лет в кругу ее семейных и знакомых часто повторялось это имя; знала она, что и муж ее Молявка-Многопеняжный с казаками пошел в поход против этого Дорошенка.

• Разговоры у халопей перешли на другие предметы. Ганна не вмешивалась и погрузилась в свою обычную задумчивость.

После ужина Васька вывел ее в сени и сказал:

— Анна! Боярин зовет тебя к себе на ночь!

Ганна ничего не ответила.

— Что, рада? — спросил Васька.

— Овси не рада, — сказала Ганна. Тильки те мени чудно: ставышься ты моим чоловиком, а мене до иншого ведет. Хиба така у вас вира?

— Такая, коли хочешь знать, у нас вера, — отвечал Васька, — чтобы слушаться господ своих и делать, что господа приказывают.

Ганна молча пошла вслед за Ваською. .

— Здравствуй, девка, — сказал Чоглоков, оставшись с Ганною наедине, — здравствуй, красная! Видишь, опять ты со мною, душенька. Не бойся, я не лютый зверь, не задеру!

Ганна не показывала ни тени сопротивления, была послушна во всем, не начинала никакой речи и отвечала только либо — не знаю, — либо — как велишь!

Утром, когда еще Тимофей Васильевич на солнечном восходе. спал как убитый, Ганна вышла от него, не пошла в людскую, а направилась к воротам двора, выходившим на улицу. День был весенний, ясный. Москва уже была на

ногах; народ сновал из улицы в улицу. Земля кое-где была еще грязна, но уже во многих местах просыхала. Ганна не знала, куда ей повернуться: она не бывала еще ни на одной московской улице, привезенная только вчера прямо в боярский двор Чоглокова. Наудачу пошла она влево, уперлась во двор, повернула еще налево, потом направо, шла сама не зная куда зайдет, и беспрестанно оглядывалась, не преследуют ли ее, не смея спросить никого из встречающихся. Улица, по которой она шла, раздваивалась, и Ганна решилась, наконец, спросить у встречной женщины: куда пройти на Греческий двор.
–