Такие ре чи услышал тогда Молявка от народа, едва' только вошел.

— Где вин? — спрашивал Малявка. —• Либон там на гори! Ведить мене до ёго!

Он указал на гору, откуда белелись стены недавно оштукатуренного дома гетманского, стоявшего посреди замка.

— Ни, там его нема, — был ответ. — Он, чуеш: музыка rpa. Се вин розважуе свое горе, чуючи що прыхо-дыть кинець. Наклыкав музык: скрыпки, кобзы, бандуры, сопилки, сурьмы, бубны, — ходыть по городу, из шинка в шинок, удаючи нибы вин уже не гетман, а простый козар-люга-запорожець. И старшины з ным, и тесть его Яненко и инши. Идуть, да спивають и скачуть.

— Эге! — заметил кто-то. — Як чуе, що над шиею го-стре зализо высыть, так який став до всих доступный, простый, да приязный, а перше пышився! . '

— Тепер, що хоч ёму кажи, так не сердыться, хоч и не послухае рады, а. не сердытыметься за неи, а перше, скажи лишень ёму таке що протышерсты — так описля сам сте-режися: присикаеться не наче за що инше, да у дыбу забье, а то и голову стяты роскаже, — заметил Чигиринский сот-. ник Блоха, стоявший здесь же между прочими. •

До ушей Молявки долетали звуки музыки и все становились ближе и ближе. Прошедши несколько десятков шагов далее, до поворота в другую улицу, он наткнуЛся на шествие, выступавшее из этой поперечной улицы. Бежала пестрая толпа народа обоего пола и разных возрастов, начиная от седобородых дедов и сгорбленных баб и кончая детишками в одних рубашонках; в бархатном малинового цвета кунтуше, в красных сапогах и в заломленной набекрень шапке с бриллиантовым пером, гетман Дорошенко отплясывал трепака; обок его то же делали писарь Вуехович, обозный Бережецкий, судья Уласенко, гетманский тесть Павла Яненко, — все одетые в праэд-ничные кунтуши разных цветов — кто в коричневом, кто в ярко-красном, кто в зеленом. Если бы внимательно вгля-. деться в их лица и движения, то можно было сразу уразуметь, что они более по принуждению, чем по добровольному влечению делали- это. За плясунами шли музыканты. Вельможные гуляки, притопывая ногами, хором пели:

Паутьша по дорози повилась, повилась,

А дивчина с козако-м понялась, понялась.

— Не сю! — крикнул вдруг Дорошенко. — А ту, що гралы, як с замку выходылы.

Музыканты остановились и потом заиграли на другой голос. Дорошенко затянул:

Никому я не дьшуюсь, як сам я соби,.
–

Пройшли мои Лита с свита., як лыст по Води, .

А оже мои стежки-дорожки позаросталы,

А оже мои ворони кони поизъизжалы,

А вжс мое золоте сидельце поламалося,

А вже моя родьшонька отцуралася

При звуках этой песни приостановилась пляска. Молявка думал: не подойти ли и подать «лыст» Дорошенку, но не решился, соображая, что чего доброго он рассердится и почтет за издевку над собою. Но гетман со старшинами, сде лавши несколько шагов и припевая песню, пошли прямо к шинку, где на крыльце стоял шинкарь, празднично одетый: видно было, что и шинкарь приготовился к посещению его шинка высокими гостями.

— Шынкарю! Що сто:Иш, ёлопе! — кричал что было силы Дорошенко: — Свому панови, батькови гетманови горилки пиднось!

<<0, — подумал про себя Молявка: — вин не соромыться и тут же сам себе гетманом велычае. Так и на мене вин не . россердыться, колы я ёму як гетманови, подам належный до его лыст».

Шинкарь подносил Дорошенку с поклоном большую стопу, налитую до края горелкою. В это время протеснился Молявка и, ставши лицом к лицу перед Дорошенком, поклонился, подал грамоту и произнес:

— Ясневельможный пане! Лыст от ёго мылосты ясне-вельможного пана гетмана Ивана Самойловича.

— А! — сказал Дорошенко, быстро взглянувши на подателя. — Ты не кажы просто от гетмана лыст, а кажы от гетмана обох сторон Днипра, бо вин так себе именуе, хоча сю сторону тоди хиба осяде, як мене тут не буде. Подай лыст! Кто ты такий?

— Я, — отвечал Молявка, — Черныговського полку черниговськой сотни козак-рядовык. Послав мене полков-нык Васыль Борковский, а вин взяв сей лыст от наказного гетманського Левона Полуботка.

— Гетман обох сторон Днипра мабудь мене вже и за чоло-вика не ставыть. Посылае до мене такого простака! А чому злачного урядового не"прыслав? Було б тому полковныкови, що тебе до мене выправыв, було б ёму самому сюды приихать да в ноги мени поклоныться, — сказал Дорошенко.

— Того я не знаю, пане ясневельможный гетмане! — сказал Молявка: — Бо я чоловик пидначалный. Региментар мий мене позвав и дав сей лыст до твоей мылосты. Мушу. слухаты!

— Правда, чоловиче, — сказал Дорошенко: — бачу, що у тебе голова не сином напхана. Ты хоч простак, а вже колы до мене прийшов, так став мий гость. Пий з нами горилку. Шынкарю, налий ёму.

Шинкарь налил стопу горелки и подал Молявке. Козак поднял ее вверх и крикнул:

— Доброго здоровья и в усим счастлывого повоженя, пане ясневельможный гетмане!

С этими словами он выхилил всю стопу.

— Як тебе звуть, козаче? — спросил Дорошенко.

— Яцько Молявка-Многопиняжный, — проговорил посланец.

— Грошей, выдать, багато було у батькив, що так продражнылы! Але хоч бы и у тебе самого було грошей много, а все таки не слид було посылаты простого рядо-выка до мене. Вуехович! — сказал он, обратившись к своему писарю: — Чытай усий громади! Я гетманом не сам собою став; и сам собою без громадськои рады ничого не чыню.

Вуехович, человек невысокого роста с красноватыми хитрыми глазами, взявши принесенный <<лист>>, стал читать его, произнося тонким почти женским голосом: