Шрифт:
Я простился с Рудольфом; сказал старику, что еду в Петербург и ворочусь скоро в Москву. Он обнял меня дружески. Дурочки на сей раз не было дома; не знаю почему, я порадовался…
V
Какая тоска, какая грусть в такой глуши, в степной деревне дяди моего! Хозяйством заниматься я не умею, и что за занятия в овинах и стогах сена? И на что мне деньги? И без того мне девать их некуда…
У дяди нашел я огромный запас хлеба и наливок и ни одной книги — я стал бы хоть читать, помня совет Дурочки… Что-то она теперь делает, милая Дурочка?
Невольно приходит мне в голову, что едва ли то время, которое провел я в знакомстве моем с Рудольфом, не было самым веселым временем жизни моей. Я забылся тогда в каком-то детском чувстве…
А ведь она мила! Любить она не может, но может сделать счастливым своего мужа. Не знаю, как люди женятся без любви и бывают счастливы, но счастливит ли нас любовь? А если она меня любит, с ее мечтательной головкой… Вот что пришло мне в первый раз на мысль!
Женщины — загадка непостижимая; любовь их еще более запутывает… Как любил я тебя, Паулина, и что ты любила меня, в том я не смею сомневаться… Но как мгновенно, как безотчетно, безмолвно разошлись мы с тобой, когда мне надобно было броситься в объятия друг друга…
Нет! ты не любила меня, Паулина! Зачем же так мучила ты меня?..
Мысли мои бессвязны. Чувствую, что нынешнее житье мое, уединение, пустота души моей сведут меня с ума. Наступит зима, поеду в Москву, опять увижу Рудольфа и Дурочку, скажу ей, что я люблю ее; в самом деле, я ее люблю… как любят детские проказы и шалости. Но что же такое и любовь, и жизнь? Шалость…
Как? Быть накануне своего счастья, своего блаженства, а не знать о том? Для чего же, судьба, даришь ты нас и бедами, и радостями, не давая приготовиться ни к тому, ни к другому? Разве от счастья нельзя так же задохнуться, как и от бедствия умереть?..
С чего мне начать? Как все случилось? И как весело, однако ж, отдавать себе отчет в нашем счастье, припоминать себе все его подробности…
Мне надобно было съездить в наш губернский город. Там познакомился я с нашим предводителем. Он звал меня к себе. Приезжаю, и — первый предмет, который встретил я у него, была Прасковья Ивановна. Вид этой женщины заставил меня испугаться! Как же изумился я, когда она встретила меня радостными восклицаниями:
— Что это, батюшка, Антонин Петрович? Вас ли я вижу? Сколько времени мы не видались с вами?
— Мне показалось, сударыня, — отвечал я, — что времени вы не могли заметить…
— Вот уж это грешно — помнить старое! Может быть, и точно, господь наказал меня, что я хотела перехитрить все умом своим и не видела руки его всемогущей, которая против воли ведет нас к добру…
Она утерла глаза платком. Тут только заметил я, что она в трауре,
— Сударыня! — сказал я, — вы кого-нибудь лишились?
— Да, господь не помиловал!
— Неужели Паулина… — Я не мог договорить.
— Нет! Мы лишились отца ее; наш добрый старичок отправился в царство небесное…
— По крайней мере, — сказал я отдыхая, — вы можете порадоваться на счастье вашей племянницы…
— Какое счастье? Видеть, как она крушится и умирает, что цветочек, скошенный на поле…
— Паулина? Что это значит? Разве ее супружество…
— Какое супружество? Вы меня удивляете. Неужели вы не слыхали…
Тут помешали нам говорить. Я был как на иголках, смотрел на Прасковью Ивановну и не узнавал ее. Вместо гордой, нахальной женщины я видел смиренную, печальную старушку. Неизвестность о судьбе Паулины терзала меня… Тут только узнал я, что я все еще люблю ее… Едва мог я дождаться, пока можно было опять заговорить мне с Прасковьею Ивановною.
— Вы помните, что я, грешная, вздумала тогда располагать судьбою моей племянницы. Мои все были затеи. Гусарский ротмистр граф *** казался мне достойною партиею; он был первый жених по Москве…
— Мне казалось, он был влюблен в Паулину…
— О! да как еще влюблен!
— И что она любила его…
— То-то и беда, что нет!
— Она его не любила?
— Каюсь — я располагала так, что всякая любовь то же для девушки, что куклы, которыми она играет в детстве; что Паулина подумает о том, какой блестящий каррьер ей откроется, какую прекраснейшую партию она сделает… И что же, сударь, вышло? Думая, что все дело уже слажено, я приняла предложение графа, сказала Паулине, а она отказала мне начисто! Я рассердилась на нее, а она наговорила мне бог весть чего: "Хочу любить того человека, которому отдам руку, — хочу быть им любима…"
— Она говорила вам?
— Да, и так притом плакала, что я подумала: не влюблена ли уж она в кого-нибудь… Простите, я ведь с вами, как с родным говорю; привыкла считать вас семьянином…
— Сударыня… но Паулина…
— Она ничего мне не сказала, как я ни спрашивала ее, — она только плакала, делалась больна…
Я не смел спросить…
— Вот, графу мы отказали, хоть вся Москва дивилась такому отказу. Тут батюшка Паулины скончался — царство ему небесное! Немного осталось после старика. Любил пожить, да и семья большая — чего стоило одно воспитание… Я напомнила Паулине о графе, о том, как бы она была теперь богата и счастлива… Да подите переуверьте упрямые головы. "Богата была бы я, тетенька, — сказала она мне, — но не была бы счастлива — мое счастье не с ним!" — "С кем же?" — Вместо ответа она заплакала только и замолчала. "Но ведь теперь у тебя нет приданого… Ты бедная невеста…" Видите, я не сказала ей, что все мое именьишко я уж укрепила ей — на всякий случай — час воли божьей неизвестен. У меня детей нет, а я люблю Паулину, как дочь, и пятьсот душ все-таки имение, так что если бы точно выбрала она по сердцу человека и у него ничего не было, имение не должно ее останавливать…