Ничего не добившись от сестры, Пётр всю силу гнева перенёс на Евдокию Фёдоровну. Явившись к ней, он раньше всего пригрозил, что убьёт царевича, если она не расскажет чистосердечно о своём участии в заговоре. Ни в чём не винная царица упала на колени перед киотом.

– Пущай не я, пущай Богородица ответит тебе за меня! Как первопуток, чиста я перед тобой.

Царь понял, что Евдокия Фёдоровна говорит правду, и на время оставил её в покое.

Но Анна, узнав о свидании Петра с женой, взволновалась. Оставшись с государем наедине, она вдруг достала из-за корсета скомканную бумажку.

Царь сразу узнал почерк жены.

– Не может быть! – оторопело перекрестился он. – Она перед образом клялась…

Смиренно опустив голову и пряча в руки лицо, чтобы не выдать торжествующей усмешки, Анна прижалась плечиком к боку царя.

– Прости, что я огорчиль тебе, гозудар. Но по-другом я поступаль не может. Хочю слюжба тебе, как верни холёпка.

Она вздохнула и поцеловала руку Петра.

– То я зделаль. У стрельчиха, что тайно слюжит цариц, я купил за ошен много золот письмо к крамольник.

Не простившись с Монс, царь понёсся к окольничему Семёну Ивановичу Языкову.

Оставшись одна, Монс приоткрыла западню и помогла взобраться к ней споручнику своему, немцу.

– Ты заслужил свою награду, – поцеловала она его в губы. – Государь поверил, что твоя рука – рука царицы…

Глухою ночью Языков увёз обряженную в крестьянское платье Евдокию Фёдоровну на послух в Суздальский монастырь.

В ту ночь Пётр до утра пировал у Лефорта. Анна была особенно нежна с государем, старалась улавливать каждое желание его, не выпускала его руку, проникновенно целовала каждый сустав пальцев до самых забитых грязью ногтей.

Измученная ласками до омерзения к самой себе, она всё же дома с великим усердием молилась перед распятием. Да и как можно было не благодарить Бога, помогшего ей освободиться от соперницы и тем приблизить час, когда на белокурую головку её возложат царский венец!

Едва очутившись на свежем воздухе, Пётр сразу протрезвился и от вина и от ласк. Вспомнилось ещё другое подложное письмо жены к бунтарям в Воронеж, в подлинность которого он поверил теперь. Его охватил лютый гнев. Он вскочил на коня и помчался, сопровождаемый Меншиковым и Лефортом, в Покровское.

Софья молилась, когда к ней ворвался государь.

– Сказывай, ведьма! Сказывай! Слышишь?!

Царевна встала с колен и гадливо отодвинулась от брата.

– Та не ведьма, которая образам святым поклоняется и крестом себя осеняет. Холоп же духа нечистого тот, кто смеет помеху чинить православному во время молитвы.

Не помня себя от бешенства, царь схватил со стола нож и ринулся с ним на сестру.

Рискуя жизнью, Лефорт стал между Петром и царевной:

– Не нюжно, суврен!

Пётр опомнился, и, чтобы снова не потерять рассудка, резко повернул к двери, и выбежал на двор.

Злоба давила его во всю дорогу от Покровского до Преображенского.

Едва вбежав в застенок, он схватил секиру и одним ударом срубил голову Жмелю.

– Вввот тебе, вввыборный полковник!..

Окровавленная секира врезалась в затылок Воскобойникова, потом стремительно перекинулась на Ерша и Проскурякова.

– Вввот… вввот… вввот!..

Восхищённый ловкостью царя, Ромодановский торопливо подал секиры стоявшим в стороне князю Борису Голицыну, Лефорту и Меншикову.

Голицын, белый как убрус, тяпнул дрогнувшей рукой по затылку Тумы. Лезвие секиры скользнуло к плечу, раздробило кость. Тума скребнул зубами половицу, но не проронил ни слова. Второй неверный удар пришёлся по макушке. Стрелец забился в предсмертной агонии. Меншиков снял со стены фузею и, прицелившись, добил колодника.

У дыбы, точно неживой, стоял Пётр. Одной рукой вцепился он в правую щёку, рукав изредка бороздился мелкою рябью.

Тридцатого сентября Москва убралась флагами, венками из бумажных цветов и хвоей.

Из Преображенского, под прикрытием трёх полков, потянулись к Белому городу сотни телег. В каждой телеге сидели по два стрельца с горящей в руках восковой свечой.

Родичи приговорённых стояли у виселиц, окружённые дозорными.

У Покровских ворот по приказу дьяка страшный поезд остановился.

В польском кафтане, верхом на белом коне, из-за переулка показался Пётр. За ним, на такой же масти конях, скакали Лефорт, генерал Карлович [216] , Автоном Головин и множество бояр. Позади двигались торговые гости.