Из-за спины Франца Яковлевича высунулось густо набелённое лицо.

Пётр вгляделся.

– А девка ничего, – облизнулся он – Откель добыл?

– Из Франс, – тоненько пропищала незнакомка, надвигая на подведённые брови шёлковый платочек, и, сделав реверанс, стала перед царём.

Государю понравилась стройная и гибкая иноземка. Он взял её одной рукой за подбородок, другой нежно провёл по голове.

– А, ей-Богу, ничего. Жалко только, что по – нашенски не разумеет. Верно, что ли? Аль болтаешь по – нашенски?

Девушка что-то промычала и заигрывающе улыбнулась, обнажив два ряда ровных, часто посаженных хищных зубов.

– А звать тебя как, иноземочка?

– А звать Лексашкою Меншиковым, – вдруг густо бухнула «францужанка» на отменнейшем русском языке.

Лефорт расхохотался.

– Хотя болит я, а суврену даль весели шютка! Пиес! – И порывистым движеньем сорвал платье с ряженого.

Парень под общий хохот упал в ноги царю.

– Помилуй, не взыщи!

– Ишь, вьётся. Угорь угрём! – бросил царь. – И впрямь не отличить от девки.

Он поднял парня.

– Ладно уж. За умельство комедь играть милую тебя на сей раз. Только, чур, чару тройного боярского враз осуши.

– А мы и две одюжим, – хвастнул Алексашка и одним духом осушил поднесённый ему Лефортом кубок.

Царь был окончательно покорён.

– Ты где обрёл чудо сие? – чуть повернул он голову в сторону Лефорта.

– Челядь его нашель, мой суврен. Ночь залез моя дфор, хотель воровайт Я его биль, а он такой смешной делаль лисо, я хохоталь… И оставляй его для тебья, суврен, штобы и ты хохотай.

– Жалую тебя денщиком своим, – неожиданно шлёпнул Пётр Меншикова по животу. – Только, чур, чтоб потешал меня без передыху!

В доме у Лефорта Меншиков ни на шаг не отходил от государя, прислуживал ему, льстиво заглядывал в глаза и под конец, снова обрядившись в женское платье, так сплясал французский танец, что Пётр трижды расцеловал его.

Утро застало перепившихся людей спящими на столах, на лавках, где и как попало.

В хозяйской опочивальне, рядом с Алексашкой, храпел на всю усадьбу царь.

Петру надоели военные потехи. Он жаждал настоящих боёв, с кровопролитием, ранеными и убитыми, как на доподлинной брани.

«Будет кровь, упокойники будут, в те поры только впрямь увижу, сильны ли по-настоящему полки мои».

И «прешбурхская» потеха обратилась в кровавую бойню.

Назойливо и безумолчно трещали барабаны. Стройными рядами проходили перед государем солдаты Фридриха. Сам король прешбурхский стоял на высоком помосте, окружённый свитой, и величественно глядел в небо, не отвечая на приветствия потешных.

В Прешбурхе, построенном на Яузском островке, было тихо, как в подземельях острога. «Генералиссимус» Бутурлин, отдав последние распоряжения, отправился на одну из башен перекусить и выпить перед боем.

Едва окончился смотр, Пётр вскочил на коня и помчался к Яузе. Заревели трубы, и воздух взбаламутился многократным «ура».

Чёткий и уверенный шаг потешных заставил прешбурхцев насторожиться.

– Идут! – вскочил Бутурлин и изо всех сил ударил о пол недопитым кубком.

Враги дрались смертным боем. С каждым мгновеньем потеха переходила в доподлинную битву.

Князь Иван Дмитриевич Долгорукий [130] с небольшим отрядом, обогнав главные силы, бросился в Яузу и пустился вплавь к подъёмному мосту. Из-за вала на смельчаков посыпался град ядер. Жестоко раненный в руку князь камнем пошёл ко дну.

– Спасти! – крикнул Ромодановский, разражаясь площадной бранью.

Потешные нырнули и тотчас же вытащили на берег князя.

Москва и Преображенское опустели. На улицах не видно было ни души. Столицу охватил такой страх, как будто её окружил неприятель.

– Царь потешается, – злобно шептались по уголкам. – А для кого готовит расправу, ратному делу навычаясь?!

В полдень, когда накопилось много раненых, Пётр вспомнил о людишках и приказал согнать холопов и крепостных к месту сражения.

Под свист пуль «санитары» уносили окровавленных воинов в бараки.

К вечеру немного стихло. Но вскоре ухнул новый залп, ринулся в атаку Патрик Гордон. За ним, воинственно размахивая шпагой, мчался на белом коне Франц Лефорт.