Шрифт:
Евдокия, без возражения, написала под диктовку боярина:
«…Государю моему радости, царю Петру Алексеевичу. Здравствуй, свет мой, на множество лет! Просим милости, пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав. А я при милости матушкиной жива, жёнушка твоя Дунька челом бьёт».
Поутру Стрешнев отправился с цедулой в Переяславль. Пётр встретил гостя на берегу озёра.
– По здорову ль? – обдал он Тихона Никитича крепчайшей струёй махорочного дыма.
– По…апчхи!.. здор…чхи!.. ову, велик… кху-кху-чхи… кий…
Царь покатился от хохота и, раскурив трубку, снова задымил в глаза боярину.
– Избави! – пал на колени Стрешнев, не переставая оглушительно чихать и кашлять.
Побросав работу, людишки исподлобья поглядывали на потеху царя. «Как есть басурман! – покачивали они осуждающе головами. – Не инако – подменённый, не сын Алексея Михайловича».
Взглянув случайно на работных, государь оборвал смех и побагровел от гнева.
– Дармоеды! – схватил он дубинку и изо всех сил швырнул ею в людишек.
Работные рассыпались в разные стороны. Один из них не успел отскочить и со страшным криком рухнул наземь: концом дубинки ему вышибло глаз.
– Никак, токарь Антипка? – упавшим голосом произнёс царь. – Кто же замест его токарить будет?
Брант обнадёживающе улыбнулся.
– Не кручинь, мой гозудар. В слобод токар голландец куда лючш Антипку.
Согнув спины, работные прилагали всё усердие, чтобы не вызывать новой вспышки гнева у государя.
Пётр увёл Стрешнева в вежу [115] . Прочитав цедулу, он снова освирепел.
115
Вежа – шатёр.
– Анафемы! Ироды! Связали меня с богомолицею-начётчицею!
Покорно выслушав брань, Тихон Никитич приложился к локтю царя и перекрестился.
– Воля твоя, а не затем я послан к тебе царицей-матушкой. Не об Евдокии Феодоровне кручина наша.
И вполголоса передал слух о готовящемся покушении на Петра и Наталью Кирилловну.
Пётр мгновенно собрался в дорогу и, почти никого не предупредив, уехал в Преображенское.
Колымагу царя сопровождал сильный отряд преображенцев. Впереди на полудиких аргамаках скакали Ромодановский и Бутурлин.
Государя поразило обилие нищих, встречавшихся по пути. Они ползли на него со всех сторон, падали ниц, униженно молили о подаянии.
В прежние свои поездки, когда Пётр весело мчался на коне в Переяславль, ему некогда было думать о встречных он их не замечал. Все помыслы его были там, на верфях. Теперь же, из колымаги, ему точно впервые открылась доподлинная убогая Русь. Это вконец расстроило его и ещё больше испугало.
– Откель их столь? Словно бы тараканы ползут на меня из щелей в печи! – растерянно бегал он глазами по сторонам и больно, до омертвения, тёр рукою дёргавшуюся правую щёку.
Какой-то обряженный в лохмотья и вериги юродивый остановил царя.
Ромодановский хотел было повернуть коня на дерзкого, но Пётр удержал его.
– Пущай каркает! Не замай! К тому, видно, идёт!
– Истина! Истина! – замахал ожесточённо кулаками юродивый. – К тому идёт! На погибели свои с басурманы побратался! Ужо и стрельцы по той пригоде сызнова к царевнушке перекинулись!
Ромодановский не вытерпел и вихрем налетел на юродивого. Жутко хрустнули кости под копытами аргамака.
Стрешнев предложил Петру остановиться на ночлег в деревне.
– Долго ли до лиха по ночному пути, – резонно указал он и этим сразу убедил заупрямившегося вначале государя.
Едва Пётр заснул, Тихон Никитич погнал наперёд прихваченных им на всякий случай из Москвы и засевших в лесу семёновцев.
Семёновцы получили строгий приказ очистить дороги от нищих и заставить крестьян встречать с хлебом-солью царя.
Утром, подъезжая к первой же деревне, Пётр с удивлением протёр глаза. У околицы толпились одетые по-праздничному крестьяне.
– Что за лицедейство такое? Аль за ночь разбогатели людишки?
– Не за ночь, государь, но во вся дни в достатке жительствуют крестьяне, – с бахвальством заявил Стрешнев. – А нищие, что ползли на тебя тараканами, и не нищие, а раскольники переряженные. То они, окаянные, насмехались над государем. То они все лицедействуют, проваленные. – Он зло ощерился и погрозился в пространство: – Пущай хоть один попадётся ещё! Сам буду четвертовать!
До самой Москвы была пустынна дорога. Нищие бесследно исчезли.