— Миша, — сказал вдруг Самойлов с рундука, — не гони. Компаньоны компаньонами, а зверя с умом бить надо. Бобер дорог, но и жизни людские не пустяки.

Олесов достал карту и расстелил на столе. Фонарь с крюка сняли, поставили на стол. Головы склонились.

На полях старой карты приписки разными почерками и чернилами. Были и такие, что едва видны. Здесь все беды капитанские: где и какие течения, какие рифы, приметы, привязанные к местам. Корявым пальцем Измайлов водил по карте:

— Вот Алеуты. А ветер сейчас вот какой. В бейдевинде идти надо. А лавировкой сколько миль намотаем лишних? А не дай бог шторм?

— Пуглив ты что-то стал очень, — заметил Михаил.

— Не пуглив я, но башка у меня на плечах пока есть!

И быть бы большому лаю, но Шелихов властно сказал:

— Хватит, уймитесь.

Невесело получилось, не того от совета хотел Шелихов. Вот так всегда: хочешь одного, а выходит другое!

— Думаю, так, — начал Самойлов и спустил ноги с рундука. — К острову Беринга идти надо. Там осмотримся и определимся по погоде и ветру.

Все слушали с вниманием. Но Константин Алексеевич вновь замолчал. Вперед сунулся Олесов:

— Ну, ну, — подбодрил его Шелихов, — говори.

— Да, вот, — начал несмело Олесов. Скромный был мужик. — Ватага у нас хорошая, ничего не скажешь. Но мужики в лямку морскую еще не втянулись. Руки многие побили. На ванты лезет и кровью же их пятнит… Вот как… — И уже уверенно закончил: — С противным ветром сейчас нам не уйти далеко.

— Все, — сказал тогда Шелихов, — к острову Беринга идем всей флотилией. Там оглядимся. А перед компаньонами, — он взглянул на Михаила Голикова, — я отвечу.

Стуча каблуками по трапу, капитаны вышли на палубу. Тихая ночь стояла над морем, небо высвечено звездами. Полная луна висела над горизонтом. Чуть в стороне от нее две звезды, как два сияющих глаза. От луны море играло бликами. У борта галиота на волнах качались байдары. Из байдар были слышны голоса.

— Ну, — сказал Шелихов, — с богом.

И пожал руки Бочарову и Олесову.

С борта спустили веревочный трап. Первым через борт, царапнув ботфортом, полез Бочаров, за ним Олесов. По воде зашлепали весла. Байдары ушли в море, к темневшим галиотам.

Шелихов, взявшись за влажные ванты, смотрел вслед байдарам. Вода, срываясь с весел, вспыхивала в лунном свете текучим жемчугом.

— Не нравится мне ночь, — сказал Самойлов, — не нравится.

— Тихо вроде бы, — глухо ответил Измайлов.

— Да вот то-то и не нравится, что очень уж тихо.

— Дзынь! — ударил колокол на «Симеоне и Анне».

— Дзынь! — звонко откликнулся «Святой Михаил».

И густо, басовито ударил колокол «Трех святителей»:

— Дзынь! Дзынь!

С моря потянуло сырым и знобким ветром.

Шелихов проснулся от великого шума и топота ног над головой. Сунулся за сапогами, но корабль вдруг так качнуло, что он головой вперед слетел с рундука.

— Гриша, что это? — тревожно вскрикнула в темноте Наталья Алексеевна.

Шелихов, шаря руками, отыскал сапоги. Бормоча крепкие слова, кое-как обулся и кинулся из каюты. Услышал: скрипит корабль, шпангоутами опасно потрескивает.

Галиот вновь качнуло. Шелихов вылетел на палубу пулей. По лицу хлестнуло ветром. Григорий Иванович увидел необычно зеленое море, стремительно летящие барашки волн и вдали галиот «Святой Михаил». На вантах галиота висели люди, убирая паруса.

На мокром лице Измайлова усы поникли сосульками, но глаза были бойкие, страху в них не чувствовалось.

— Шквал, — крикнул он Шелихову, — сейчас еще ударит!

Паруса на гроте и фоке «Трех святителей» были зарифлены, только прямые паруса на бушприте, вынесенные вперед, держали судно носом к волне. В вантах свистел ветер.

— Шторм идет! — прокричал Измайлов и, оборотившись к мужикам, заорал: — Крепить все на палубе! Люки задраивать! Леера тянуть!

Шелихов огляделся. Галиоты «Святой Михаил» и «Симеон и Анна» под сильным ветром уходили на север. «Святой Михаил» шел с большим креном на левый борт. На галиоте «Симеон и Анна» с фок-мачты сорвало брамсели, паруса бились на реях изорванными лоскутами.

Море было изумрудно-зеленым и словно горело. По волнам метались пенные полосы.

Новый шквал с грохотом и воем обрушился на «Три святителя». Сбитый волной, через палубу пролетел ватажник, сильно ударился плечом о колонку рулевого колеса и скорчился у ног Шелихова. Григорий Иванович живо к нему наклонился. Это был Степан. Черную повязку сорвало, и Шелихов увидел багровый шрам клейма. Все лицо у Степана было залито кровью. Шелихов выхватил из кармана тряпицу, но новая волна, хлестнув через борт, потащила обоих по палубе. И быть бы Степану в море, не удержи его Григорий Иванович у фальшборта.