– Ты что там удумал?

У Л ун не ответил. Он тяжко сопел, созерцая раздутое чрево Чжи Юнь, и внезапно, сжав зубы, втолкнул прямо в лоно горсть риса. Чжи Юнь от испуга раскрыла глаза:

– Одурел? Ты чего?!

У Л ун крепко вцепился в ее трепетавшие ноги:

– Закрыла глаза, я сказал!

– Чтоб ты сдох! – прикрывая руками лицо, голосила Чжи Юнь. – Ты, скотина, собрался мне брюхо порвать? Позабыл, у меня там ребенок?

– Чего разревелась? – всё также сопя, продолжал свое дело У Л ун. – Это рис. Он почище вонючей елды. Не по нраву тебе? Оттого что тупая дешевая дрянь. Я тебя научу, как быть правильной бабой.

– Ты дальше так будешь, я жить с тобой, гад, не желаю, – Чжи Юнь колотила ему по спине кулаками. – Уж если женился, смирись. Ты по-доброму что ли не можешь? Убить меня, псина, собрался?

– Чуток опоздала с речами.

У Л ун сплюнул н апол, подн ялся, пошел, потирая ладони, к воротам и, выставив ногу во двор, обернулся, окинув Чжи Юнь беспощадным презрительным взглядом. Та с мертвенно бледным лицом выбиралась из кучи зерна, и с ее белоснежных телес лились зерна сверкающим ливнем. У Л ун был единственным зрителем драмы. Стенанья Чжи Юнь, неспособные поколебать тяжкий камень его очерствевшего сердца, бессильно стихали в пространстве хранилища.

Внезапный удар приключился с владельцем лабаза Большого Гуся на глазах завсегдатаев бани. Хозяин, поднявшись из теплой воды, натирал тощий стан полотенцем.

– Вы гляньте, – сказал он кому-то из старых знакомых, – лишь кожа да кости. И это на мне весь лабаз...

Вдруг глаза его вспучились, рот искривился, и следом за капелькой мутной слюны на дощатый настил с гулким грохотом рухнуло сохлое тело. Пока доброхоты тащили его на руках от купален к лабазу, уже приобретший нед уг недержанья хозяин успел окропить их одежды вонючей мочой.

Увидев, как папу заносят в торговую залу, Ци Юнь разрыдалась.

– Всё в чертовой бане торчал, – она топнула ножкой, – и глянь, до чего доплескался. А мне-то что делать?

Ус аженный в кресло хозяин навел на Ци Юнь обреченный страдальческий взгляд.

– Я всю жизнь свою в поте лица, – застревавшие в глотке слова можно было с трудом разобрать. – Ныне вы обо мне позаботитесь.

Он не сводил глаз с прилавка. На старых засаленных счетах костяшки застыли, сложившись в число – пять десятков и восемь. Как раз его возраст. Хозяин подумал, что годы его сочтены, и цепляться за жизнь с телом, чахнущим день ото дня, больше нет ни малейшего смысла.

Дня через три прекративший торговлю лабаз вновь открыл свои двери. Но сонм покупателей больше не видел за стойкой согбенной фигуры: разбитый ударом хозяин весь день одиноко сидел в темноте своей спальни. С кухни порой доносился густой едкий запах.

– Лекарство, конечно, расширит сосуды, – заверил Ци Юнь прописавший отвар лекарь с улицы Каменщиков, – но само не излечит болезнь. Он ведь тело трудом истомил, сердце думами вымотал. «Душу съедающий пламень» легко до удара доводит. Ты понимаешь, о чём...

На гримасу Ци Юнь было страшно смотреть:

– Не пойму, что с семьей происходит. Чжи Юнь только жрет. Для отца все заботы закончились. А как же я? Мне до см ерти тащить на себе этот драный лабаз?

Спальню хозяина переполнял тяжкий дух нечистот. Прикрываясь раздувшимся брюхом, Чжи Юнь обходила зловонный покой стороной, и одна лишь Ци Юнь что ни день «подтирала мочу, выносила дерьмище».

– Вся дрянь на меня. Что за чертова жизнь, – причитала она, отмывая родительский стан. – У меня не «шесть дланей с тремя головами».

– Ты на меня, видно, ропщешь, Ци Юнь, – испустил, сотрясаясь от резких толчков, мутноватые слезы хозяин. – А мне на кого? Мне на Небо роптать? Крах семьи уже близок. Я чувствую, «бедствия грозные над головой нависают». Ты старую вывеску, ту, что над входом, смени. Может этим отгоним несчастья.

Орудуя палкой с крюком, коротышка Ци Юнь не могла дотянуться до трепанной вывески. Надо скамью из лабаза тащить. Ци Юнь бросилась в зал и застыла на месте – за ней, ковыряясь изжеванной спичкой в зубах, наблюдал привалившийся к двери У Л ун. Весь накопленный гнев разом хлынул наружу.

– Экою рожу, бездельник, нажрал, – сунув палец У Л ун’у под нос, голосила Ци Юнь. – Видит, я измоталась – глазенки таращит как в театре. «Руки из золота, медные ноги». Пальцем бы хоть шевельнул.

Бросив спичку, У Л ун быстрым шагом направился к выходу, прыгнул под самое небо и ловким движением сдернул полотнище «с тысячью дыр и мильоном отметин».

– Ну как, шевельнул? Так на сердце спокойней?

– Дерьма-то на горсть, а кряхтенья на гору. На, новую вешай! – с по-прежнему темным лицом Ци Юнь бросила в руки У Л ун’а намотанный вкруг деревянного валика холст.