Они еще долго стояли у входа в лабаз. Сумрак улицы Каменщиков и мохнатые хлопья снежинок скрывали их тайные ласки. Облапив Чжи Юнь, обслюнявив ее тепловатый загривок, У Л ун, наконец, провалился в обитель бессмертных: умолкло сопенье, гортань издал анизкий рёв, и дрожащее тело исторгло струю клейкой жижи. В штанах стало склизко и холодно.

Утром весь двор был покрыт тонким снежным ковров, исчезавшим под пятнами темных следов на протоптанных за ночь тропинках. Снег городской не идет ни в какое сравненье со снегом в селении Кленов и Ив. Здешний снег даже рот не откроется снегом назвать: просто иней какой-то. У Л ун оглядел небосвод. В синем небе, подобно грибам, разрастались, хирели, совсем пропадали из виду клуб ысизо-черного дыма: чадила с утра близлежащая мануфактура.

У Л ун взял топор и, усевшись на корточки, стал им кромсать отсыревшие чурки. Топор, проржавевший и очень тупой, то и дело отскакивал.

– Ай!

Растирая отбитую кисть, он увидел на ней ярко красную струйку. Сколько же раз в эту зиму он ранил ладонь? Каждый раз за работой. У Л ун обслюнявил кровившую рану. Неведомым образом это движенье заставило вспомнить о шее Чжи Юнь. Он взглянул на окно ее спальни. Все ставни закрыты. Дверь ночью зачем заперла? Вдруг в окне промелькнул по-кошачьи влезающий в спальню Крепыш. Появился на миг и пропал. У Л ун помрачнел и со злобой ударил по чурке, как будто тем самым пытаясь стравить распирающий грудь жгучий пар.

Еле слышно хрустя по снежку, Чжи Юнь мягко подкралась к нему со спины и, просунувши туфлю меж ног, придавила мошонку.

– Черт, больно! – У Л ун подскочил, прижимая промежность. – Чего озоруешь? Увидят.

– Боишься? – смеялась в ладошку довольная шуткой Чжи Юнь. – Вчера многовато тебе позволяла. Сегодня узнаешь, насколько мамуля лют а.

Незастегнутый ворот Чжи Юнь обнажал белоснежную шею, всю в красных подтеках, похожих на яйца жуков.

– Там на шее, – У Л ун одурело смотрел на поросшие желтым пушком, окруженные сеточкой синих сосудов засосы. – Это что, япокусал?

– Ой, глазищи страшенные вылупил. Прямо мамулю сожрет, – не ответив ни да и ни нет, та одною рукой застегнула все пуговки. – В брюхе прескверно. Пойду овощей пожую.

Перепрыгнув поленья, Чжи Юнь поспешила на кухню. «Бим-бам!» – У Л ун выронил ржавый топор. Этим утром все чувства его обострились. Он слышал, как с чана сдвигается крышка. Он слышал, как барышня жадно хрустит овощами. У Л ун опустился на корточки. Перед глазами витали засосы на шее Чжи Юнь. Неужели действительно я? Покачав головой, он махнул топором. Сучковатый чурбан разлетелся на мелкие щепки.

В окне, догрызая сочащийся свежим рассолом кусок, показалась Чжи Юнь. Щуря глазки, она помахала рукой, зазывая У Л ун’а на кухню. Помявшись немного, уверившись, что на дворе никого, он влетел в приоткрытую дверь и уперся раками в края приоткрытого чана.

– Зачем я тебе?

Перед ним колыхалось его отражение. Сердце неистово билось в груди.

– Вкуснотища! За раз могу бочку умять, – дожевав поскорее, Чжи Юнь подступила поближе к У Л ун’у, пристроив ладони ему на штаны. – Дай о них оботру, всяко тряпки почище.

– Всяко меня вы за псину считаете, – тот, приподняв вверх лицо, оглядел закопченную балку. – Вы, стало быть, люди; а я у вас пес.

– Здоровенный такой кобелина, – хихикнув, Чжи Юнь задержала ладонь у него на бедре и, уставившись прямо в глаза, стала мало-помалу вести ее выше. – Кобель! Уж я вижу, чего ты задумал, бесстыжий. Экою песью елду отрастил!

Свесив голову, он неподвижно стоял возле чана. Вцепившись в края, У Л ун остолбенело смотрел, как изящные пальцы Чжи Юнь, словно когти, скребут его плоть. Сквозь заполнивший кухоньку смрад овощей пробивался дух женского тела. В глазах вдруг опять появился раздувшийся лик Крепыша. У Л ун сник, отшатнулся и, вырвавшись из цепкой хватки Чжи Юнь, оттолкнул её в сторону:

– Я не кобель, мне дрова рубить надо.

В дверях он едва не столкнулся с Ци Юнь, дравшей гребнем косицу.

– Тьфу, мерзость! Блевать меня тянет от вас, – сплюнув наземь, Ци Юнь извлекла из расчески застрявшую прядь.

– Я чего? Я совсем ничего, – У Лун невозмутимо прошествовал мимо. – Не веришь, сестру поспрошай.

– Очень надо. И так всё понятно, – Ци Юнь отворила ногой дверь на кухню. – Дешевка! Давн ишняя язва гниёт, уже новой украсилась. Нет во всем мире дешевле дешевки!

Чжи Юнь, закатав рукава, влезла в чан, напихав полный рот овощей:

– Вкуснотища! И кто в этот год их солил? Я такие всех больше люблю.

У Л ун снова махал топором, когда из полутемного зала во двор заявился хозяин:

– Опять вы шумите.

У Л ун помотал головою:

– Не мы: я с утра за работой, они разругались.

– В отчизне разброд, и в семействе бедлам. Ну и жизнь! Лучше смерть, в самом деле.

Хозяин, взроптав, стал кружить по покрытому снегом двору. Наконец, оглядев прояснившийся купол небес и похлопав ладонями по пояснице, хозяин поплелся в торговую залу, ворча, что покуда не умер, так надо жить дальше. У Л ун понимающе хмыкнул: