— Что же, черт возьми? — раздраженно спрашивает Штеге.

— Немецкий башка нехорошо знай слишком много, — отмахивается от вопроса Василий. — Я кажи только нацистский ученый. Они карош плати. Когда война конец, я делись с лейтенант НКВД из Чита.

— Не могу ладить с людьми, которые все время улыбаются, — говорит Барселона. — Они фальшивые, как жемчуг с Майорки.

— Мы не пойти вдоль Москва-река, — невозмутимо продолжает Василий. — Много опасный НКВД. Мы идем, они стреляй, как черт. Немецкий солдат нашпигован советский свинец. НКВД пытай пленник на Лубянка так, что будешь рад смерти. Лучше пойти кружной путь вместе с Василий, чем терять волосья вместе с башка.

Отойдя немного от кладбища, мы натыкаемся на патруль НКВД из трех человек. Начальник патруля, очень молодой и энергичный сержант, протягивает руку. Это международный жест полицейских во всем мире — предъявите документы!

Сержант обращается официальным тоном к фельдфебелю-бранденбуржцу, который не понимает ни слова.

Василий отталкивает фельдфебеля в сторону, дружелюбно похлопывает сержанта по плечу и протягивает ему русское удостоверение личности офицера. По улице с рокотом проезжает танковое отделение, еле видимое за летящим снегом.

Сержант напускается на Василия, сердито помахивая удостоверением. Похоже, чего-то недостает. Видимо, где-то забыли поставить печать, несмотря на немецкую скрупулезность. У русских и немцев две общие особенности: обилие документов и печатей.

— …б твою мать! — ругается Василий, постукивая себя по капитанскому погону.

— Пропуск из комендатуры! — требует, выйдя из себя, сержант.

— Будет тебе, братуха, а то мне придется попросить моего командира отправить тебя на Колыму за задержку важной операции, — урезонивает его Василий.

— Пропуск! — упрямо кричит сержант, снова протягивая большую руку в черной кожаной перчатке. Василий с безнадежным видом разводит руками, потом расстегивает полушубок, словно собираясь искать какие-то документы.

— Сам напросился, братуха, — с сожалением говорит он. — Мать будет по тебе плакать!

Сверкает лезвие, и голова сержанта с сигаретой во рту катится по тротуару. Обезглавленное тело пошатывается, из шеи ударяет струя крови.

Легионер с Малышом молниеносно бросаются на двух парализованных солдат. Сверкают боевые ножи. «Калашниковы» со стуком падают на тротуар. Мимо с ревом проезжает колонна Т-34. Смутно видны торчащие из башен головы в кожаных шлемах.

Мы сталкиваем трупы в приямок, они быстро покрываются снегом.

Василий пинком отправляет голову сержанта в окно полуподвальной квартиры, где она до смерти пугает двух спящих кошек. Он хлопает себя по бедрам и хохочет, глядя, как кошки с шипеньем и мяуканьем бегут по снегу.

— Пошли отсюда, — сдавленно говорит потрясенный Старик.

Мы устремляемся в узкие переулки, перелезаем через заборы и внезапно оказываемся посреди толпы людей, задержанных для проверки взводом солдат НКВД с автоматами наготове. Конец улицы заблокирован двумя Т-34.

— Черт! — шипит Василий. — Тупой скот грабить. НКВД лови их и стреляй каждый третий, чтобы москвичи понимай — грабежи опасный дела, однако.

Один из офицеров НКВД властно окликает нас.

Василий браво докладывает, что он дозорный офицер при исполнении служебных обязанностей.

— Пропуск, — рычит офицер, сохраняя суровый вид, и бегло осматривает наши документы. Потом приказывает Василию:

— Забирай своих людей и пошел к черту отсюда!

— Идем, товарищ, — улыбается Василий и принимается орать на нас в истинно русском армейском духе.

Когда мы сворачиваем за угол, первых схваченных уже ликвидируют. Разговор с грабителями короткий. Как в Берлине, так и в Москве. Завтра листки с их фамилиями будут расклеены на перекрестках в назидание остальным.

— Видели, как он снял башку сержанту НКВД? — уважительно говорит Малыш. — Алоис-Топор с Бернхардт-Нохтштрассе не сумел бы лучше, а он был мастером на эти дела. Срезал девять голов, пока не попался чертовым крипо. Насс и его сыщики охотились за контрабандистами сигарет с наркотиками и как раз подъехали к подъемнику у третьих ворот на Ландунгсбрюке, тут из темного угла выкатывается отрубленная голова прямо к ногам инспектора Насса. Я сам видел. Как раз собирался уезжать на велосипеде с полной корзиной рыбы.

— Что за черт? Ты и рыбой торговал? — удивленно спрашивает Порта.

— Я был в транспортной организации Зеленого Гюнтера. Вся сельдь была напичкана сигаретами. Мне приходилось изо всех сил отбиваться от одной из ищеек Насса, которая неотвязно принюхивалась, как сумасшедшая, ко мне и моей корзине. Насс и быки из крипо подумали, что ей хочется рыбы. Овчарки с примесью добермана очень любят Gef"ullte Fische [96] , еврейскую жратву. Сейчас в полиции нет ищеек-доберманов, считается, что они — имитация овчарок, специально выведенная международным еврейством. Как-то вечером я сидел в «Урагане-два», тихо-спокойно, и тут появляются четыре громадных еврейских добермана, из пастей у них каплет слюна. Они шли по следу двух немецких мошенников от Гансемаркт, но когда переходили Ганза-платц, неожиданно учуяли запах грудинки, которую готовил повар-полуеврей, и доберманы забыли о преступниках. Ворвались на кухню так быстро, что не оставалось никаких сомнений — в них есть еврейская кровь. Повар только что демобилизовался.