память их снова возвращала… Снова навязывались целые строфы. Полез за

записной книжкой, а то забуду. Записал. Писать было трудно – вагон

качало. Получилось вот что.

Творчество

50

Есть жажда творчества, уменье созидать,

На камень камень класть, вести леса строений.

Не спать ночей, по суткам голодать,

Нести всю тяжесть каждодневных бдений…»

И дальше – тот самый кусок (без четырх последних строк и с

некоторыми разночтениями), который печатается теперь как стихотворение

«Творчество».

Припоминаю ещ несколько строк поэмы, которые, мне кажется, я не

видела среди стихов, собранных В. Н. Болховитиновым:

…А небо будет яростно и мглисто

Пылить с боков

Снежком голубизны…

Быть может, ты

Неопытным туристом

Сорвшься с той

Проклятой крутизны,

Но ты не трусь!

Назад тебе – ни шагу!

Грозит обвалом

Каждый поворот.

И не убив –

Не прячь обратно шпагу,

И падая,

Ты сделай шаг вперд!

. . . . . . . . . . . . . . .

Ведь сущность жизни

Вовсе не в соблазне,

А в совершенстве форм е и в том,

Что мир грозит,

Зовт тебя и дразнит,

Как женщина с ума сводящим ртом…

51

Пришла зрелость, стихи становились вс своеобразнее и отточеннее.

Его стихи этого периода трудно спутать с чьими бы то ни было – он

говорил собственным голосом, только ему одному присущими словами. Но

тут грянула война…

* * *

Окна Горьковской читальни на Моховой, где мы готовились к

очередному экзамену по диамату, были широко открыты. И не все сразу

поняли, что же произошло, когда с площади донеслась передаваемая всеми

радиостанциями Союза грозная весть. Но все, один за другим, вдруг

поднялись и вышли на улицу, где у репродуктора уже собралась толпа.

Война!.. Помню лицо пожилой женщины, в немом отчаянии поднятое к

репродуктору, по нему текли слзы. Мы же в то момент ещ не вполне

реально представляли, что нас ждт.

У нас с Николаем в это время как раз была размолвка. Увидев друг

друга, мы даже не подошли, поздоровавшись издали. И только через

несколько дней, когда всем курсом девушки провожали ребят на

спецзадание, мы вдруг осознали всю серьзность, весь ужас происходящего.

Я очень хорошо помню этот вечер. Заходило солнце, и запад был

багровым. На широком дворе одной из краснопресненских школ

выстроились повзводно уезжающие на спецзадание студенты.

Помню Николая в этот момент – высокий, русоволосый, он смотрел

на кроваво-красный запад широко распахнутыми глазами… Что видел он

там? Судьбу поколения, так хорошо предсказанную им в стихотворении

«Мы»? Может быть, именно в тот момент он особенно ясно понял это,

почувствовал, что «Мы» – это стихи о нм самом, о его товарищах, что

«ушли не долюбив, не докурив последней папиросы», в бой за мир и

счастье, в бой, который помешал им прожить большую жизнь и дойти до

потомков в бессмертных творениях, а не только в «пересказах устных да в

серой прозе наших дневников…».

Видно, и у меня в этот момент шевельнулось какое-нибудь тяжлое

предчувствие и горестно сжалось сердце, только я бросилась к Николаю, и

мы крепко обнялись. Это была наша последняя встреча…

* * *

52

Многих студенток 4-го курса отправили на работу по специальности.

Я попыталась было попасть на фронт, но из-за сильной близорукости меня

не пропустила медкомиссия. Тогда я получила назначение на работу и

уехала в Ташкент. Адреса Николая я не знала и, уезжая, оставила ему

открытку по адресу его друга, студента художественного института Н.

Шеберстова. В ответ я получила от Николая несколько писем из армии. Ни

одно из них не имело обратного адреса.

Это очень хорошие письма, душевные и трагичные, очень

характерные для Николая. В одном письме он писал: