Крис рос, наблюдая физический и умственный закат отца. Ему не выпало застать то время, когда Септимус еще пребывал в добром здравии, и, видя, как блеск целого отцова глаза тускнеет с каждым днем, глядя на то, как слабеют руки и замедляется мышление старика, он по-детски мечтал чем-нибудь помочь ему, как-нибудь ободрить Септимуса, убедить его в том, что все в порядке, что не стоит предаваться тихой грусти, словно подтачивающей изнутри. Для этого достаточно было бы обнять отца, однако выказывать чувства – особенно такие, что возникали самопроизвольно и непредсказуемо, – в семействе Дня считалось совершенно недопустимым. Септимус День занимался не воспитанием детей, а обучением преемников, которым предстояло после его смерти взять в свои руки созданное им дело.

Крис рос – ему уже исполнилось пять, шесть, семь лет, – а обеденные лекции отца становились все более сбивчивыми и бессвязными. Иногда, заплутав в дебрях очередной длинной витиеватой фразы, старик вздрагивал, словно до этого мирно спал, а тут кто-то громко крикнул ему в ухо. Тогда он замолкал, моргая, оглядывался по сторонам, а потом возобновлял речь, но уже совсем на другую тему. А иногда он как бы загонял себя в угол, повторяя одну и ту же фразу по нескольку раз, будто не силясь передать ее смысл во всей полноте и во всем разнообразии оттенков. И даже малолетний Крис прекрасно понимал: Понди правильно сделал, что взял на себя бремя управления магазином. Отец уже сдавал позиции.

Если эти лекции чему-то и научили Криса, так это терпению. Слушая их, он вынужден был подолгу высиживать, храня почтительное молчание, и постепенно научился «отключать» отцовский голос – пока, наконец, ни единый звук из сказанного стариком не долетал до его сознания. Тем не менее многие из сентенций Септимуса каким-то образом – наверное, благодаря упорному повторению – поселились в его памяти, оставшись там навсегда.

Например, такая: «Другие люди существуют для того, чтобы подчинять их своей воле. Воля – это всё. Благодаря воле можно добиться всего. Воплотить мечту в действительность, воздвигнуть посреди пустыря огромное здание, скопить состояние. Отсутствие опыта и компетенции не является препятствием – была бы только воля».

Или: «Числа наделены силой. Числа суть механизмы, с помощью которых можно осадить крепость Судьбы, взобраться на ее валы и разграбить ее сокровища. И нет числа более важного, чем число семь. Я – младший из семи братьев – сам породил семерых сыновей исключительно для того, чтобы гарантировать в дальнейшем свой успех. Число семь – это талисман, обладающий разными значениями и огромной силой, которую никому не удастся сломить».

Или: «Покупатели – бараны, они ждут, чтобы с ними обращались, как с баранами. Обращайтесь с ними, как с королевскими особами, хотя они и остаются баранами, – в таком случае они и не подумают жаловаться, когда вы начнете стричь их».

Или: «Договор, неправильно составленный, заслуживает того, чтобы его нарушили. Если одна сторона неспособна в мельчайших деталях оговорить все, что необходимо, у другой стороны есть полное право, даже обязанность, воспользоваться подобной беспечностью. Caveat emptor! [11] »

Лекции частенько уснащались этой сентенцией – «Caveat emptor!», – обычно сопровождавшейся громким стуком о столешницу, от которого гремели ножи и вилки. Септимусу сия крылатая фраза заменяла «Аминь».

Если не считать долгих прогулок, когда отец бродил по просторам своего поместья, в меланхоличном раздумье опустив белую голову, то воспоминания Криса о старике сводились почти исключительно к застольным проповедям. Да это и неудивительно, потому что, помимо встреч за вечерними трапезами, Септимус День крайне мало общался со всеми своими сыновьями.

Крису было восемь лет, когда у старика обнаружился неоперабельный рак печени.

На похоронах, перед строем новеньких фото– и кинокамер со всего света, он неожиданно для самого себя расплакался.

И вот сейчас, в гардеробной, уставившись на длинные ряды вешалок с костюмами, он думает не о том, как жаль, что не довелось толком узнать своего отца, а о том, как гордился бы им старик, будь он еще жив. Ведь Крис только что сделал шаг к тому, чтобы братья признали в нем равного. До сегодняшнего дня они лишь терпели его присутствие в Зале заседаний, давая ясно понять, что не воспринимают его всерьез, что он нужен им только для сохранения Семерки. Такое отлучение от этого союза шестерых всегда было для него источником огорчения и даже нешуточного страдания. Как часто Крис ворочался без сна по ночам, страдая от сознания несправедливости всего происходящего. Родиться сыном Септимуса Дня, унаследовать седьмую часть полной власти над первым и (плевать на падение продаж) крупнейшим гигамаркетом в мире, и в то же время никогда не быть на равных с братьями, – такое положение дел казалось ему самой жестокой, самой несправедливой карой, какая только может обрушиться на человеческую голову. Но сегодня – по особому току возбуждения Крис понимает, что это правда, – сегодня перевернулась важная страница в его жизни. С сегодняшнего дня все изменится. И катализатором этих перемен явился не кто иной, как сам Крис. Разумеется, ему помог Понди, и все же теперь, заново прокручивая в голове все, что происходило в Зале заседаний несколько минут назад, Крис убеждается в том, что ответственность за перелом в прежде непоколебимом настрое братьев принадлежит по крайней мере на девяносто девять процентов ему самому. Это он их улестил. Это он их убедил. Это он подчинил их своей воле.

Крис изучает десятки висящих перед ним сшитых по мерке костюмов (когда-то он, повинуясь капризу, заказывал их в отделе «Мужской одежды»), из которых большинство так ни разу и не надевалось, и в груди у него рождается мелодия. Он начинает что-то мурлыкать и достает один костюм за другим, берясь за крючки вешалок и разглядывая каждый с точки зрения пригодности для предстоящей задачи.

Что же выбрать? Фланелевую горчично-желтую тройку? Чересчур кричащая.

Двойку в шахматную клетку с остроконечными лацканами, торчащими выше плеч? Чересчур гангстерский вид.