– Да, больше – ни за что, – соглашается она. – Хотя, – задумчиво добавляет потом, – всегда же остается «Евро-Март».

Гордон прекращает поглаживание.

– Линда…

Но та принимается говорить быстро-быстро. Лучше заронить семя как можно раньше.

– Как только мы расплатимся с «Днями», можно будет вскоре взять кредит и подать туда заявление. Ты подумай. Мы могли бы совершать однодневные поездки в Брюссель. Покупали бы билеты по льготным ценам. Или короткие шоп-туры. Останавливались бы в дешевых гостиницах…

– Линда…

Она улыбается ему, в ее глазах – легкая грусть.

– Ну, я же просто мечтаю, Гордон. Просто мечтаю.

– Разве что так. Пусть это остается только мечтой! – Он возобновляет поглаживание.

Но, медленно прокручивая план в уме, Линда решает, что, пожалуй, он и вправду может осуществиться. Конечно, на это уйдет время, но в конце концов она сумеет уговорить Гордона. Терпение и стойкость – вот ее сильные черты. Она одолеет его словами. Может, на это уйдет еще пять лет, ну и что? Результат того стоит.

Но на этот раз она уже не удовлетворится каким-то там «серебром». Когда они подадут заявление в «Евро-Март», Линда Триветт не согласится ни на какой другой счет ниже «золота».

О закрытии было объявлено еще четверть часа назад, потом – еще раз, пять минут назад, а с третьим и последним объявлением, ровно в пять часов, те покупатели, что до сих пор медлили, устремляются к выходам. Одни доходят до вестибюлей, спускаются на лифтах на семиэтажную подземную автостоянку и расходятся по своим машинам; другие гуськом тянутся к четырем выходам, неся свою добычу в пакетах, и выходят на улицу, во внешний мир, окрашенный в шафрановый цвет лучами заходящего солнца. Покупателей, замешкавшихся в надежде сделать еще одну, последнюю покупку перед уходом, охрана выгоняет из торговых отделов и препровождает к выходам.

Продавцы подсчитывают дневную выручку и пересылают подведенные итоги в Зал заседаний. В продуктовых отделах еду убирают либо – если за ночь она может испортиться или зачерстветь – выбрасывают.

На витрины опускаются тяжелые бархатные шторы, кладя конец «мыльным операм» в реальном времени. «Витринные мухи», пресытившиеся чужим духом потребительства, вздыхая и смущенно улыбаясь, принимаются собирать свои пожитки. Те, у кого есть дом, идут домой, а те, для кого домом стало подножье этого здания, начинают устраиваться на ночлег тут же.

Служащие надевают верхнюю одежду и спускаются к своим машинам или расходятся к ближайшим железнодорожным станциям и автобусным остановкам. Можно было бы считать, что прошел еще один день, во всех отношениях совершенно обычный, если бы не взрыв, прогремевший во второй половине дня и вызвавший волну возбуждения, которая до сих пор еще не вполне утихла. Сотрудники, как и покупатели, продолжают обмениваться рассказами о том, где они находились, что делали в тот момент, когда взорвалась бомба. Разумеется, ходят всякие слухи. Самый распространенный утверждает, что тут замешаны террористы. Вовсю обсуждаются и другие сплетни, связанные с отделом «Книг». Кое-кто знаком кое с кем, кто знает кого-то из «Компьютеров», и этот кто-то божится, что охрана окружила всех Книжных Червей и арестовала их, – но что еще вы ожидали бы услышать от Техноида? Утверждалось – и не одним источником, – что бомбу взорвала начальница отдела «Книг» и что сама она погибла от взрыва. Как – чтобы сотрудник «Дней» попытался взорвать свой же магазин? Быть такого не может!

Все эти слухи, правдивые и лживые, закончившие работу сотрудники охотно передают заступающим на смену ночным сторожам и уборщикам. Оцепенение и страх, которые охватили всех после взрыва, в силу каких-то загадочных алхимических воздействий времени уже переродились в ликование. Теперь-то, задним числом, можно сказать, что это было очень здорово – оказаться внутри магазина, когда там взорвали бомбу настоящие, всамделишные террористы. И служащие, которым предстоит ночная смена, остаются в полной уверенности, что пропустили нечто увлекательное и диковинное.

Для сверхурочных работ – починки сети над Зверинцем – вызвана ремонтная бригада. Через щели, проделанные двумя свалившимися вниз сотрудниками, уже выбираются на свободу бабочки и птицы, и, хотя ремонтники сразу взялись за работу, служащим Зверница придется выслеживать и отлавливать беглый товар еще в течение недели.

Во всем опустевшем здании тускнеет свет.

Фрэнк запирает дверцу своего шкафа в раздевалке и подбирает сумку, в которой лежит его выпачканная одежда и обувь. Он одет в точности так, как был одет утром, – вплоть до башмаков с мягкой подошвой и бордового шелкового галстука. Его волосы подсушены и причесаны, и выглядит он будто свежеотутюженным, заново отлитым в форму.

Фрэнк окидывает взглядом раздевалку, не ожидая испытать никакого укола ностальгии и, в согласии с ожиданием, не испытав его. Но как знать, быть может, он и не в последний раз стоит здесь, рассматривая эти два ряда стальных дверей с их висячими замками и отверстиями.

Он разворачивается и выходит в коридор, где его поджидает мистер Блум.

– Все в порядке? – спрашивает мистер Блум. – Я про одежду. Она тебе впору?

– Да, все оказалось впору. Спасибо. Стоимость, разумеется, перебрось на мой счет.