Тут он понял, что переборщил, и осторожно хихикнул, но она ничего не заметила — продолжала самозабвенно и от души на него злиться.

Ну, пусть позлится. В принципе он ничего не имеет против. Когда она злится, глаза у нее делаются совсем зелеными, он уже это заметил.

— А кем вы работаете? — благодушно спросил он и с шумом отхлебнул еще кофе. Шумно хлебал он не без умысла.

— Никем. Преподавателем в институте.

— Преподавателем… чего?

Почему-то он был уверен, что английского, или немецкого, или французского — кажется, никаких других языков, кроме вышеупомянутых, попавших как кур в ощип в систему отечественного высшего Образования, в институтах не учат.

— Я читаю матан.

Федор Тучков вытаращил глаза:

— Что вы… делаете?!

Марина посмотрела на него с презрительным высокомерием.

— Я читаю лекции по математическому анализу, — медленно, как будто по складам, произнесла она, — есть такой раздел математики, не слышали?

— То есть вы математик?

— Ну, в общем, да.

— То есть вы во всем этом разбираетесь?!

— В чем именно?

— В функциях, пределах, факториалах, А штрих, Б штрих, первая производная, вторая производная, икс стремится к бесконечности, значит, игрек стремится к нулю?..

Марина засмеялась. В голосе Федора Тучкова был ужас.

Может, теперь он наконец-то перестанет за ней таскаться? Говорят, мужчины не любят образованных женщин и вообще их боятся.

— Я довольно хорошо разбираюсь в математике, по крайней мере на своем уровне. На Чебышева не тяну, конечно, но…

— А кто такой Чебышев?

— Ученый, — буркнула Марина.

— Я не знал.

— Вам простительно.

— Почему? — вдруг спросил Федор Тучков. — Потому что я идиот?

Он был настолько недалек от истины, что Марина смутилась.

— Нет, просто… Ваша профессия никак не связана с фундаментальной наукой, правильно я понимаю? Так что вы вполне можете не знать…

— И вы читаете лекции студентам? — живо перебил он.

— Ну да.

— А они вас слушают?

Марина развеселилась:

— По-разному. Бывает, слушают, а бывает, нет. Все зависит от времени года, от их настроения, от моего настроения, от темы, от того, какая лекция по счету. Много от чего.

— А вы… профессор?

Тут она засмеялась. Искреннее изумление Федора Тучкова почему-то ей льстило.

— Я профессор, — подтвердила Марина, — я профессор и доктор наук.

Профессором и доктором наук она была всего месяц, но Федору Тучкову вполне можно было об этом не сообщать. Нынешний отпуск как раз и был наградой себе самой за несколько лет каторжной работы, завершившихся зашитой докторской и получением профессорского звания.

Тут Федор Тучков сделал следующее: встал, поклонился и сказал:

— Позвольте выразить вам мое глубочайшее уважение.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Марина посмотрела, не смеется ли он. Вроде бы не смеялся.

— Хотите еще кофе?

— Хочу.

— Надо подогреть.

— Позвольте, я сам! — вызвался Федор, очевидно, воздавая дань «профессору», и опять вскочил и ринулся к чайнику.

Нет, все-таки, наверное, он за ней таскается. Значит, Федор Тучков и есть мое отпускное «романтическое приключение», решила она со вздохом. То, настоящее, вряд ли состоится, зато при ней до конца отпуска останется Федор, если только его не сманит кто-нибудь помоложе и посвежее и… «не доктор наук».

Марина искоса на него посмотрела. Он хлопотал у чайника — зачем он там хлопотал, что делал? Чайник грелся сам по себе, при помощи электрической энергии, и никакого участия человека в этом процессе не требовалось, но Федор все же как-то участвовал.

И это мой удел? Расписные спортивные штаны, светлые волосы, через которые просвечивает наивная розовая поросячья макушка, сладкие речи, привычка шумно прихлебывать из чашки и катать за щекой леденец?!

Что сказала бы мама? А бабушка?

— А вы? — спросила Марина со вздохом. — Вы ведь какой-то… чиновник?

— Чиновник, — признался Федор Тучков, — в министерстве.

— В каком?

Тут он почему-то запнулся на минуту, как будто не сразу вспомнил название министерства.

— А… в МИДе.

— Часто бываете за границей?

— Знаете, — вдруг сказал он, — это такая же распространенная ошибка, как думать, что все, кто работает на телевидении, непременно выходят в эфир. В эфир выходят два десятка человек, а работает на ТВ несколько тысяч.