Жгучая боль в ухе отрезвила Стрижа, когда жадные руки уже развязали его штаны. «Безмозглый тролль, — обругал себя Стриж. — Что не дождался, пока тебя отымеют?»

За болью в ухе тут же последовала ломота в пальцах, словно когти просятся наружу, все тело загорелось, мышцы напряглись — это было странно, возбуждающе и страшно. Неужели Хисс избрал его, чтобы воплотиться?

Пророк принял внезапное напряжение жертвы за последнее перед капитуляцией, самое сладкое сопротивление. Схватил за волосы, сунул руку Стрижу в штаны и довольно ухмыльнулся:

— Хочешь, мой сладкий.

— Хочу, мой сладкий. — Стриж одним движением повалил Пророка, заломив ему руки и прижав горло, чтоб не орал. — Ты себе не представляешь, как хочу…

Последнее слово он прошипел: Хисс надел его на себя, как перчатку, изменил тело. Стриж не чувствовал ни боли, ни удивления, только скользнула мысль — все равно его отымели, не Пророк, так Хисс. Словно со стороны Стриж смотрел, как покрывается серой чешуей рука, пальцы превращаются в серповидные когти. Клыков и крыльев он не видел, только чувствовал — как чувствовал голод, такой знакомый и правильный голод. Десятки, сотни душ уже принадлежали ему, оставалось лишь взять… Да, взять. Как только что взяли его самого.

— Поиграем, сладкий? — прошипел Стриж и лизнул Пророка в лицо, сдирая шершавым языком кожу с клоками плоти.

Проповедник выгнулся, изо всех сил стараясь сбросить кошмарную тварь. Стриж ухмыльнулся и чуть отпустил его горло, позволяя вздохнуть, но не закричать.

— А ты мне нравишься. Пожалуй, я тебя поцелую. Теперь мы не расстанемся, сладкий. Ты доволен?

Облизнувшись и попутно отметив, что язык стал длинным, как у муравьеда, а вкус крови дивно приятным, Стриж медленно склонился над Пророком, заглянул в глаза. Его ужас от осознания своей беспомощности перед демоном показался очень, очень смешным. И Стриж засмеялся.

— Приветствую, брат мой! — раздался ненавистный бархатный голос.

Фрай зажмурился от хлынувшего в палатку солнца, мысленно очертил Светлое Окружье и нацепил на лицо восторг и благоговение.

— Светлого дня, брат мой, — слабым голосом отозвался Фрай.

— Как твоя рука? — продолжал Пророк, оглядывая внутренности палатки. Полог за его спиной опустился, и теперь Фраю стал виден спутник фанатика: светловолосый и смазливый паренек с гитарой, наверняка очередная жертва извращенца. — Хорошо ли о тебе заботится лекарь?

— Благодарю, брат мой. Ты прислал хорошего лекаря. Уверен, вскоре я поднимусь и встану рядом с тобой на борьбу во славу Чистоты. — Фрай сделал неубедительную попытку подняться с подушек, закатил глаза и рухнул обратно. — Совсем скоро, — не открывая глаз, добавил он.

— Лежи, лежи! — Рука Пророка коснулась лба Фрая. — Береги себя, брат мой. Я прикажу найти другого лекаря, этот шарлатан сгубит тебя… А пока у меня есть для тебя подарок. Помнишь, ты говорил, что любишь кардалонские песни? Мальчик хорошо играет. Ну же, взгляни на меня, брат!

Фрай открыл глаза, готовый к очередному бою: не сломаться, но и не показать, что до сих пор сохранил волю. Пророк улыбался. Стоял над Фраем, смотрел в упор и улыбался — почти как нормальный человек: не давил взглядом, не поглаживал свой амулет, притворяющийся Светлым Кругом. Странно, но и самого амулета сегодня не было. Неужели отдал? Но кому и зачем, он же никогда не расставался с амулетом?

— Играй, мальчик, — велел Пророк и сел рядом с Фраем. — А нам с тобой надо обсудить завтрашнее взятие Хурриги. Тянуть больше нельзя.

Менестрель тронул струны. По палатке разлилась тихая мелодия, запахло родными буковыми рощами, виноградниками на отрогах…

— Готова ли армия, брат? — спросил Фрай как можно тише: хотелось слушать и слушать шелест буков, звон ручьев. Правда, что-то в этой музыке, да и в самом менестреле казалось странным. Может быть, слишком разумные и цепкие для очарованной жертвы глаза. — Завтра до полудня мы должны подойти к стенам с двух сторон…

Фрай объяснял Пророку завтрашнюю диспозицию, стараясь не глядеть на музыканта. Быть может, ему померещился острый взгляд профессионала, а может, и нет. Восторгаясь мудростью Пророка, его дальновидностью и благородством, Фрай продолжал давать дурные советы. И, уже прощаясь с Пророком и принимая снисходительное одобрение, чуть не вздрогнул: в ухе менестреля тускло блеснула ничем не примечательная — для тех, кто не знает наперечет содержимого королевской сокровищницы — серебряная серьга.

«Ясный Полдень… не может быть! Светлая, пусть мне не померещилось, — молился Фрай, прикрывая глаза и откидываясь на подушки. Он не посмел задержать взгляд на серьге дольше мгновения: упаси Светлая выдать убийцу. — Помоги ему, Сестра, избавь Валанту от бедствия!»

Фрай готов был молиться хоть за ткача. Самому ему не сладить с сумасшедшим менталом: без оружия, со сломанной рукой и поврежденной спиной. Самое большее, что он может, тянуть время и путать фанатика дурными советами, благо он безоговорочно верит в силу своего внушения и ничего не понимает в военном деле.