Одним словом, в двадцать один – двадцать три года, в обычные для литературного дебюта сроки, заявил Дефо о себе, но как? Мечтал он добиться поэтической славы, а вместо этого заслужил репутацию задиристого журналиста.

Самое важное, что дают нам первые опыты Дефо, и те, которые мы знаем только по названию, и те, которые можем прочесть, – это строки и страницы, попавшие в «Приключения Робинзона». Да, за четверть века до появления знаменитой книги она уже намечается у Дефо. Конечно, путь еще долог, и документальность преобразится под его пером, прежде чем станет производить впечатление «подлинных записок», но все же с первых творческих шагов развивает он заветный замысел… Нам это очень пригодится, когда подойдем мы к «Приключениям Робинзона» вплотную и постараемся понять, как за два месяца могла появиться книга, сохранившаяся на века.

«Робинзон» появился из-под пера Дефо быстро, роман, живущий вот уже третье столетие, написан был наскоро, но замысел вызревал три десятка лет, и образцовая литературная мускулатура была наработана в непрерывной, многолетней и ожесточенной печатной борьбе. Что стоило ему, автору четырехсот одиннадцати названий, настрочить за два месяца книгу в триста страниц! Нужна только небольшая пауза, и вот перо, бумага, минута – и… Минута, подготовленная всей жизнью.

Многому научила Дефо работа в газете. В 1690 году эту газету стал издавать его друг, Джон Дантон, зять доктора Энсли, того самого, чей доблестный характер увековечил Дефо в своей первой поэме.

У доктора Энсли, викария церкви святого Джайлса, из прихода изгнанного законом 1662 года, подрастали три дочери. И было решено, что трое друзей – Весли, Дантон и Дефо – породнятся со своим вдохновителем. Весли и Дантон договор выполнили, Дефо по каким-то причинам уклонился. Но дружба, хотя не без трений и колкостей, между ними сохранилась. Причем на всю жизнь: с Дантоном связано у Дефо не только первое, но и одно из последних его печатных начинаний.

Если описывать Дантона, называя основные его свойства и не называя его имени, то возникнет впечатление: так это Дефо! Да, пра-Дефо, старший современник и друг, сильно на Дефо повлиявший. Только вот учился Дантон не в Ньюингтоне, происходил он из старинной университетски-священнической семьи. По роду деятельности был издатель и литератор и в отличие от Дефо, делившего свое время и энергию между литературой и разнообразным предпринимательством, занимался исключительно книжным делом, которое было для него и призванием, и, в свою очередь, предприятием. Сам писал, сам и печатал, понятно, не только сочинения собственные. Дантон говорил, что им было издано восемьсот книг. Погрузив все свои книги на корабль, отправился в Америку. «Я, – говорил Дантон, – не находил себе покоя, если какая-либо идея, овладевшая мной, тут же не получала воплощения». Проекты, а также литературные мистификации – это его стихия.

Вернувшись в Англию, Дантон однажды на прогулке с другом хлопнул себя по лбу и воскликнул: «Вопросы и ответы!» Кажется, что же тут такого: в каждой газете и в каждом журнале мы это теперь найдем. Но идея «Спрашивай – отвечаем» Джону Дантону первому пришла в голову.

Так основал он газету, которая называлась «Афинский Меркурий». Почему? За разъяснениями Дантон по обыкновению того времени отсылал к Библии, где в Книге Деяний говорится, что афиняне любили послушать все новое, интересное… «Казуистическая газета» – таков был подзаголовок этого издания, в котором, по словам самого Дантона, принимали участие «ведущие умы века».

Успех был велик. Количество писем все росло. А кроме того, друзья-казуисты и сами сочиняли письма, на которые сами же и отвечали, в том числе – Дефо.

В газете освещались следующие отрасли знания:

«Ведущие умы века» забавляли сами себя, а читателям газеты обещали (по названию сразу видно) все самое лучшее: свежие новости, гарантией чему служило имя Меркурия, курьера богов; пищу для ума, ведь Афины – колыбель мудрости; и все в форме «казуистической», иначе говоря, изысканно-интеллектуальной. Если учесть, что предназначалась газета для публики, как мы бы теперь сказали, самой массовой, что газету читали люди любознательные и простодушные одновременно, то в основном это был полнейший обман, но по-своему честный.

«Как мужья должны обращаться с женами?», «Можно ли королеву называть „мадам“?», «Восстанут ли чернокожие из мертвых в день страшного суда?» – вот вопросы, способные серьезно занять читателей «Афинского Меркурия». Отвечал Дефо остроумно и увлекательно, гораздо лучше того, чем подобные «проблемы» заслуживали.

Тут и начал он с читателями игру, легкую и содержательную, простую и серьезную, которая в конце концов классически воплотится в «Приключениях» моряка, будто бы описанных «им самим».

Как не бывал Дефо сам в Южной Америке или на Северном полюсе, так и на том свете до срока, всем положенного, ему уж наверное побывать не удалось, но обсуждал он муки ада или райские блаженства со своими читателями, как он выражался, «по-домашнему», с заправским видом знатока, на правах бывалого человека. В каждый предмет вникал, всякое дело рассматривал детально, хотя, разумеется, и «детали» и «пристальность» – все было мнимым, умело придуманным. Всерьез интересовался он только одним, тем, чего читатель как раз не замечал, что составляло закулисный секрет игры: как сделать неотразимо привлекательной приманку, на которую публика пойдет, поймается и даже крючка не почувствует?

В той же газете Дефо работал бок о бок со своими будущими основными соперниками-разоблачителями. Все вместе они пользовались одними и теми же приемами «убедительного вранья». А впоследствии, когда литературная борьба развела их, эти двое пытались уничтожить Дефо, доказав, что все он выдумывает. Попытка не удалась, она оказалась покушением с негодными средствами, только негодными по-разному. И разоблачители были людьми разных возможностей.

Один из них – некто Чарльз Гилдон, литератор, в свое время довольно известный, а из памяти последующих поколений он исчез, потерпев принципиальное поражение в борьбе с Дефо. Он стремился обнаружить у него «ложь» так, как можно «разоблачать» пирог, который мы все равно съедим, даже зная, что тесто замешено было не по правилам. Съедим, конечно, если пирог съедобен. Ведь нам важен вкус, а не рецепт приготовления.