На коже слюдяной писал он: ... в чаще букв

Шел человек. Про жизнь шумел корявый бук

XVIII

Над люлькой; под семьей, как под судном, подпо-

ру

Подшибли; руль трещит в потопе бытия.

Вот рынки Гоа, где Камоэнс с богом в ссору

Вступил, разбойникам судом судьбы грозя.

И в Гоа, в долговой тюрьме, в лицо позору

На каторжной скамье глядит он как судья.

Лишь голова его, на стебле сильной шеи,

Под грузом выводов, склонилась тяжелее.

XIX

Над домом королей, окаченным зарей

Двух Индий; над венцом, что выковал вчера лишь

Торговец неграми! Над библией глухой

Трех океанов, где сочится кровью в залеж

Страниц топор отца!.. Не так же ль золотой

Добычей трудных дней ты черный трюм зава-

лишь,

Но, волей сил слепых иль дьявольской руки,

Боченки дома вскрыв, увидишь черепки...

XX

... Расколотыми в ночь затылками обляпав

Ступени, волоса приклеив к косякам,

Спят города. В снегу летящем гари запах

Пугает коней. Здесь князьям и бочарам

Попойку дал раздор. В окостенелых лапах

Эфесы сломанных клинков, осколки рам

Возле веранд. Кругом дома пылают. Меди

Трезвон на ратуше... Здесь меряли соседи,

XXI

Чьи гири тяжелей у жизни на весах,

Чья молодость буйней, чья истина моложе.

... Вот звезды сыплются c мечей. Столы впотьмах

Повалены. И гость заколотый в рогоже

В сад вынесен тайком... А полночь в воротах

Стучит в подвальный люк. Под задранною кожей

Синеют мышцы. В труп украденный свой нож

Пытатель истины вонзил, чтоб первый грош

ХХII

В копилку мысли лег рублем... Он как ребенок

В ночном лесу, когда под северной трубой

Ревет листва, и страх коню на перегонах

В кровь раздирает рот закрученной уздой.

Он бьется, как в цепях, в отеческих законах;

Рвет их и, цепь крутя с прикованной скамьей,

Бьет ею в купола судилищ, в лица судей,

И в череп неба бьет, уж не прося о чуде!

ХХIII

Джордано Бруно рос в монастыре. Тайком

Читал Ван-Гельмонта и Регио-Монтана.

Кадильниц хриплый звон и гул органа днем

Он слушал. Ночью труд и мысль. А утром рано

Поет животное вселенной за окном,

Смеется девушкой, жужжит листвой платана.

Столетий лопасти проносит колесом

Неисчерпаемый, живородящий дом.

XXIV

... Тогда он в ереси был обвинен. Но вскоре

Он свищет плетью в лад неслыханным словам

О небе и земле. То в школе, то в соборе

Громя попов, а то — рукой, сквозь копья рам,

Нагнувши клен планет к скамьям аудиторий,

Он весть свою понес торговым городам,

Где шкуру мир менял, где мысль роилась гуще.

И был сожжен живым, чтоб вслед за ним иду-

щий,

XXV

Сжав горсть его золы в суровом кулаке,

Поклялся быть неукротимым!.. У другого

Отец был мужиком. Ребенком на песке

Пред замком, с головой отца чернолиловой,

Вчера отрубленной, сидел он... Налегке,

Охлестан ужасом, бежал. Но каждый новый

День бил его в лицо и в душу лапой гроз.

Так стал он Мюнцером. Зрачков крутой закос,

XXVI

Из-под надбровных дуг, зажегся злом и силой;

Стал боевой трубой косноязыкий рот.

И ужас, вырытый в мозгу сплошной могилой,

Поднялся разумом, чтобы вести народ.

В те годы хлеб до тла Германия свозила

Обозом податей у замковых ворот.

Нужны баронам шерсть и золото. Крестьяне

Остались без земли. Глухой набат восстаний

XXVII

Ударил!.. Лапами лесистые хребты

Тянулись. Волоскoм на них двухвековая

Сосна. Внизу лежат книг меловых листы,

Разбухшие тома в ущельях раскрывая,

И старцы ледников бросают с высоты

Седины падунов... Ушла вода дневная.

На перевалы пар ползет, по глыбам скул

Шум водопадов слит в сквозной, всеобщий гул.

XXVIII. XXIX

Горят на башенках разбойничьи костры.

Туманною звездой мигает горный город.