и, как коршун глупых птиц,

молодых крадёт девиц.

Злые сёстры лихорадки

учиняют беспорядки,

портят яблоки в саду,

травят воду и еду.

Не дают они проходу

беззащитному народу,

между делом иль на спор

насылая хворь и мор.

Проедают людям плеши

и кикиморы, и леший,

в глубине лесных болот

губят праведный народ.

В новолунье злая сила

поднимает из могилы,

лишь затихнет бой часов,

кровожадных мертвецов.

Загрызают вурдалаки

старых женщин, как собаки,

стаи злобных упырей –

красных девок и парней,

бледнокожие вампиры

забираются в квартиры

и, подобно злым сычам,

губят жертвы по ночам.

А найти на них управу

ни дружины, ни заставы,

где стоят богатыри,

ни крещёные цари,

ни волхвы, ни заговоры,

ни замки и ни запоры,

ни монахи, ни кресты,

ни молитвы, ни посты,

ни учёные советы

разных университетов

и ни прочий контингент

не смогли за сотни лет.

До сих пор у нас в Расее

правят злыдни и злодеи

на погибель всей страны.

Знать, и мы кой в чём грешны.

Перво-наперво, от Бога

отступились мы немного,

положить умело крест

вряд ли сможет кто окрест.

Во-вторых, мы позабыли

сказки все свои и были,

а должны бы наизусть

знать истории про Русь.

 * * *

В старину в одном селенье

у сельчан в большом почтенье

в добром здравье и с мошной

жили муж с своей женой.

Всё у них мирком да ладом

по обычьям и обрядам:

пашня славная и дом

с красной крышей и крыльцом.

Муж хозяйствует на поле,

а жена по Божьей воле

варит, моет, чистит, шьёт,

в общем, дом во всём блюдёт.

Так стараньем и заботой,

повседневною работой

в уважении сельчан

жили Марья да Иван.

Бог за веру и терпенье

им послал для утешенья

двух детей в едину ночь –

и наследника, и дочь.

Отмечало всё селенье

это славное рожденье,

веселились до утра

все от мала до стара.

А с утра друзья Ивана

снова взялись за стаканы,

и опять плясали вкруг

сорок Марьиных подруг.

После доброго зачина

всё пошло по жизни чинно,

без особых мук и бед

пролетело десять лет.

Прилежаньем и стараньем

отличались Маша с Ваней,

и помощники во всём

были матери с отцом,

почитали бабку с дедом,

мать не мучили обедом,

без претензий и хлопот

ели всё, что Бог пошлёт.

 * * *

Как-то летнею порою

Марья вместе с детворою

домовничала в дому

и, незнамо почему,

целый день была не в духе.

Как у немощной старухи

выпадало всё из рук.

Может, было недосуг,

может, хворь вселилась в тело,

может, просто надоело

каждый день варить и печь,

стены с крышею стеречь.

Всем известно, что причины

в бабьих душах для кручины

сверх того, конечно, есть –

кто их может перечесть.

К полдню солнце раскраснелось,

словно девица зарделось,

гонит всё живое в тень:

в сени, в лес и под плетень.

Лишь у Марьи ни минуты

нет, чтоб прятаться в закутах, –

все работы на одну,

как невзгоды на страну.

Тут помянешь вражье племя

сгоряча. А в это время

по деревне напрямик

незнакомый шёл старик

и негаданно нежданно

в избу к Марье да Ивану,

не здороваясь, вошёл,

не крестясь, залез за стол.

Марья ахнуть не успела,

как старик скатёркой белой

вытер руки и лицо

будто мытое яйцо,

шапку грязную в заплатках

кинул в детскую кроватку,

положил на стол кисет

и потребовал обед.

Не смущаясь, не краснея,

он сидел, набычив шею,

и плевал на чистый пол,

как верблюд или осёл.