Потомъ замолчала. Нечего больше сказать? Нтъ, было что сказать. Бабка поднялась съ уголка стула и подошла къ столу. Только-только она всё не ршалась войти въ комнаты, а теперь всё забыла. Она опрёлась жилистыми бурыми руками съ глянцовитыми красными ожогами и скорлупными болячками, съ зажатымъ въ пальцахъ грязнымъ платкомъ-тряпицей, уставилась на непонятные ей начальныя строки письма и, тыча жёлтымъ ногтемъ въ бумагу, гд было чисто, сказала такъ, какъ-будто ея Василiй былъ здсь:

– Посылаю я теб, Васенька, сынокъ мой родной, головушка твоя бдная, горевая… родительское своё, матернее бласловенiе… - она пристукнула по столу костяшками пальцевъ, - которое нерушимое… нтъ у мен обиды на теб!
– бабка опять пристукнула, - какая у мен на теб обида-а… Нтъ никакой обиды-ы… у сердца матери твое-эй…

Тутъ она запуталась, заспшила, заплакала. Смотрла на меня мокрыми воспалёнными глазами въ вылзшихъ рсницахъ и повторяла:

– Какая у мен на него обида? Нтъ у мен обиды…

Бабка завернула письмо въ платочекъ и понесла бережно, у груди.

Долго ещё оставались он у кухни, и слышалась изъ темноты жалостная старушечья воркотня.

На утро я повстрчалъ бабку на почт, у полустанка. Она спрашивала у самого почтового начальника, дойдётъ ли ея письмо безъ марки. Онъ сказалъ, что дойдетъ. Но она продолжала пытать, - скоро ли дойдётъ. Онъ сказалъ, что - скоро, и при ней опустилъ въ ящикъ. Старуха посмотрла на ящикъ и покрестилась. Пошла дробно и спшно, какъ всегда, думая быть-можетъ, о трёхъ рубляхъ, которые она заняла у попадьи и которые надо отработать на огород - картошкой.

Вс ждутъ и вс въ ожиданiи.

Это чувство томительно. Знакомо оно и природ. Бываютъ такiя долгiя непогожiя осени, когда и скотина въ хлву, говорятъ мужики, закиснетъ и перестанетъ кормиться, когда терпливыя къ неуюту галки начинаютъ ронять запрвающiя отъ сырости, слабющiя перья, а лошади болютъ ногами.

Когда льютъ осеннiе дожди, киснутъ дороги, а мокрый и грязный неуютъ съ воемъ носится по пустымъ полямъ, - ждёшь, не дождёшься, когда же, наконецъ, закурится, заблетъ и закуётся эта непокрытая грязная нагота. Близится, наконецъ, желанное. Падаютъ инеи, морщатся въ багровыхъ закатахъ лужи, уходятъ втры. Хлюпающiя дороги стали твердй, звончй. Дали ясны, тихи. Небо въ ночи засыпано золотымъ горохомъ. Воздухъ тонокъ необычайно. Чутка тишина, какъ никогда.

Близится блый покой. Какъ лса затихли! Они ждутъ. Даже уцлвшiе листья чуткихъ осинъ не дрогнутъ. Когда же? Можетъ-быть, ещё долго?

Можетъ, опять зашумитъ и завоетъ въ лсахъ, опять раскуются и поплывутъ дороги? а дождь зацарапается по крышамъ, по стнамъ, по окнамъ… а небо потеряетъ звзды?.. И кажется, что избитыя втрами придорожныя берёзы большаковъ уже готовы хлестаться и безнадёжно ронять свои зыбкiя плакучiя втви. Нтъ и нтъ всё ещё крпкаго свтлаго покоя, прочно накатанныхъ блыхъ дорогъ, розоваго разсвта, скрипа и хруста и ночного сверканья блой земли…

Бываютъ такiя томительно-долгiя непогожiя осени. Такъ же тяжелы и мутны срые дни ожиданiя.

Здсь, въ поляхъ, эта пора ещё не наступила. Ещё шумятъ по лсамъ втры, не особенно надодно падаютъ дожди. Много ещё краснаго и жёлтаго золота по опушкамъ. Дороги ещё не слишкомъ развихлялись. И не родилась ещё тоска по блому покою. А вс ждутъ и ждутъ въ наступившемъ затишьи.

Отгремли неурочные позда; отъхали вс, кому нужно было отъхать. Далеко шумитъ военная гроза, не докатываются сюда ея ширящiеся волны. Лобовые осенняго призыва уже погуливаютъ въ рекрутахъ, шапкахъ и башлыкахъ. Ходятъ по лсу смягченные далью и глушью звуки прощальной гармоники-двухрядки. Оборвутся, - точно прислушиваются къ чему, ждутъ.

Въ богатой усадьб, недавно отдланной заново, посл женитьбы старшаго сына на миллiонерш, - издалека съ луговъ виденъ блый домъ, островерхая церковь и багровые клёны, - горе. Длинной, всё цапающей рукой захватила война и эту усадьбу. Говорятъ, старая барыня ждётъ со дня на день тло своего сына, офицера-кавалериста, недавно женившагося.

Его гд-то похоронили, въ земл нмецкой. Родные ищутъ.

– Постелю ему постлали… - разсказывалъ каменьщикъ Иванъ, неожиданно трезвый и мучающiйся, - склали на совсть. А вотъ помянуть не придется… Не осталось ли, часомъ, у васъ какой водчонки?..

Говоритъ шутливо, какъ посл обычной работы. А сейчасъ, вдь, приготовлялъ новое мсто въ семейномъ склеп для «молодчинищи».

– Судьба-то наша! Передъ Петровками я имъ каминъ выкладалъ… - говоритъ Иванъ.
– Выкладалъ я имъ каминъ теракотный, швецкiй. А Алексй Семенычъ, вотъ котораго убили на войн, все смотрлъ съ супругой, какъ я, значитъ, выкладалъ… Мо-лод-чини-ща! Солидный изъ себя, тяжелый. И, какъ сказать, въ пиджак былъ… не воейный были, а запасной, прапорщикъ. И жена у него тоже со-лидная, прямо - портретъ. И говоритъ мн покойникъ: - «Ты, Иванъ Иванычъ, клади на совсть, не мошенничай. Мы съ женой тепло любимъ!» И её похлопываетъ по плечу.
– «Я теб сейчасъ поднесу, только ты каминъ мн облепортуй въ самый разъ!» Ну, никогда не обманывалъ. Скажетъ - поднесу, ужъ поднесётъ безпремнно. Такъ я ему цлу недлю клалъ, а онъ мн всё подносилъ. Ну, ужъ и склалъ имъ! Вотъ теперь клалъ для нихъ склепъ, - такъ вотъ, какъ живого видлъ, какъ онъ самъ мн подносилъ. Вотъ она, война-то что идлаетъ! Думано ли, гадано ли!

Многiе входили въ усадьбу глядть новое мсто въ подвальномъ этаж вотчинной церкви, задланномъ старой ршёткой, съ неугасимыми лампадами, фарфоровыми пасхальными яйцами, изъденными пылью, и усохшими вниками. Въ большомъ, заново отдланномъ дом живетъ теперь только одна старая барыня, сидитъ безъ ногъ цлые дни въ кресл и ждетъ, ждетъ. Ежедневно приходитъ къ ней батюшка и пытается утшать. А у самого три сына, вс учителя, тоже ушли, - подучаются пока военному длу. Батюшка успокаиваетъ старуху, а самъ безпокойно ждетъ, самъ мятежный. Теперь онъ уже не можетъ говорить спокойно, какъ говорилъ обычно. Онъ тычетъ пальцами, глаза горятъ, весь онъ возбужденъ страшно.