Я смотрю на его прiятное, открытое, доброе лицо - русское лицо. Оно спокойно. Я не слышу отъ него ни упрека, ни жалобы. Онъ знаетъ, что мы войны не хотли, а упреки и жалобы не помощь.

– Какъ думаю-то? А такъ думаю, что, какъ у насъ пословица такая есть: зачинщику первый кнутъ. И это такъ и будетъ-съ. И вотъ вамъ порука!

И показываетъ на образъ Николы.

– Можетъ, даже это и къ лучшему, что они первые. Гордость и высокое мннiе очень, какъ по газетамъ говорятъ. Поётъ курица птухомъ - на свою голову. Ай за карасиномъ? Нтъ, братъ, самъ со свчкой сижу.

Теперь уже не слышно въ ночи отъ полустанка криковъ, - это въ первые дни было. Теперь проходятъ дальнiе позда. Округа уже отдала своихъ. А то, какъ спустится ночь, услышишь гулъ набгающаго позда, и въ тиши полей за дв версты прокатывается за сердце хватающее - ура-а!

И слышится оно долго-долго, пока не поглохнетъ въ грохот на мосту. Это окружные, провожаемые высыпавшими жителями станцiоннаго поселка.

Они прозжаютъ мимо знакомыхъ мстъ. Но не видно знакомыхъ мстъ въ темнот. Такъ пусть услышатъ. Ура-а!!

Совсмъ глубокая ночь, скоро начнётъ свтать. А всё громыхаетъ и громыхаетъ по мосту, спшитъ-спшитъ. Спшитъ Россiя, летитъ на желзныхъ крыльяхъ съ широкихъ своихъ просторовъ на потревоженныя границы. Шумитъ и шумитъ желзной гремью. И болитъ сердце, хоть вритъ и твердо знаетъ, что посл великихъ бурь приходятъ долгiе, незакатные дни.

По блому тракту тянутъ и тянутъ телги, все въ одну сторону, къ городку. Съ боковыхъ дорогъ, съ большака и просёлковъ, вливаются точно такiя же, медленныя, тарахтящiя, перегруженныя, - словно на ярмарку дутъ, на большой праздникъ: везутъ по цлому семейству. И въ каждой телг молодыя бабы въ блыхъ платочкахъ, старухи - въ темныхъ, повязанныхъ натуго, - втренная погода сегодня, - и пожилые мужики; эти больше идутъ сбоку, чертятъ въ раздумьи кнутьями по шоссе. А позади, на грядк, свсивъ ноги и заломивъ картузы, - призываемые къ оружiю.

Тянутъ на призывной пунктъ. дутъ молча, въ серьёзномъ раздумьи. И по тому, какъ сидятъ въ блыхъ платочкахъ, плотно сжавъ губы, молодыя бабы и старухи, напустивъ на глаза платки, и по тому, какъ шагаютъ бородатые мужики, и какъ поглядываютъ задумчиво запасные, иные уже въ своей форм, въ которой ещё недавно пришли со службы, парадной и сверкающей галунами, радостной форм отпуска, - видно, что захвачены вс большой и тяжёлой думой, и что всхъ ждётъ тамъ, куда дутъ, - большое и важное. Говорятъ мало, разсянно грызутъ подсолнухи.

Доносится отрывочное, не захватывающее глубоко, - трудно молчать:

– Овсы-то какiе плохiе…

– Зятю мою гармонью не давай… На Спаса дай, а потомъ опять въ укладку прибери…

– Буде скулить-то…

На лицахъ шагающихъ мужиковъ суровая маска - ничего не прочесть.

Не то прикидываетъ что, не то опечаленъ. Не понукаютъ лошадей. И лошади идутъ мрно, раздумчиво. Точно и он знаютъ, что и имъ скоро призывъ: завтра и ихъ поведутъ на пунктъ. Лица запасныхъ сосредоточенно-дловиты. Съ такими лицами входятъ въ церковь.

Солнце сверкаетъ во-всю, берёзы раскосматились отъ втра, плещутъ зелёными космами, - плакучiя, теперь расшумвшiяся берёзы. Грачиныя стаи пируютъ свои новоселья въ поляхъ - чёрные осеннiе полки. Покойны красноватыя стада съ чёрнымъ овечьимъ подстатьемъ; нагуливаются у лсковъ по взгорьямъ.

– Лавошникъ изъ Тресвятскаго сына повезъ…

Лавочникъ, въ сромъ кафтан, повязанномъ лиловымъ кушакомъ, толстый, и едва можетъ умститься на тарантас. Но теперь онъ ухитряется сидть бочкомъ, на поручняхъ тарантаса, а всё сиднье уступилъ такому же плотному, какъ и самъ онъ, сыну-бородачу, въ точно такомъ же пиджак, съ мучными мазками: всё равно, скоро дадутъ другую одежу. И попъ своего везётъ, незадавшегося Серегу, только что пристроившагося конторщикомъ въ княжеское имнiе. А вотъ и знакомый, любитель-рыболовъ, ещё вчера ловко зацпившiй на спинингъ окуня, земледлъ изъ Ташкента, гремитъ въ тарантас, углубившись въ газету. Онъ - прапорщикъ и детъ по призывной карточк получать деньги на обмундировку. А вотъ и ещё знакомая фигура - трактирщикъ съ полустанка. И онъ? Ещё вчера, всегда красный съ лица, всегда за частоколомъ бутылокъ, онъ сидлъ за трактирнымъ каткомъ, зоркiй на каждую копейку, хоть и поналиты и посоловли глаза. А теперь вотъ и онъ. Гд-то онъ раздобылъ подкрпленiя - и, видимо, въ боевомъ дух. Съ нимъ рядомъ мальчишка-племянник въ кепочк, - дтей у него нтъ, - вожжи у самого трактирщика, то-и-дло онъ встряхиваетъ ими, гонитъ съ трескомъ, лихо вывертываясь въ верениц телгъ, покачивается буйной спиной, отъ которой, безъ шеи, начинается круглая голова, и, нагоняя, кричитъ, встряхивая картузъ:

– По-бьёмъ!

У него остаются на жену и племянницу трактиръ и другой, на сдач, и дровяной складъ. Вс его хорошо знаютъ здсь: то-и-дло онъ дёргаетъ козырькомъ, и ему дёргаютъ и что-то кричатъ вдогонку, а онъ всё встряхиваетъ вожжами.

Въ городк будто большой базаръ, но не видно мшковъ и жбановъ, весёлой торговой суеты, привязанныхъ къ грядкамъ телятъ, лошадей за телгами, пёстрыхъ юбокъ, цвтастыхъ платковъ. Не видно пошатывающихся. Не гудятъ трактиры, нтъ поросячьяго визга и гармоникъ. Не подняты срыя оглобли. По широкой улиц-тракту, къ сторон казармъ, блую дорогу залило чёрнымъ людскимъ потокомъ: рядами снуютъ призываемые къ оружiю, толпятся въ кучахъ бабы, пытая лицами, стоятъ ожидающiя толпы мужиковъ. Уже сидятъ на «вольныхъ» картузахъ солдатскiя кокарды. Окрикомъ прорзая толпу, лихо стелетъ солдатъ-встовой съ попрыгивающей у бока сумкой. Ни тревоги, ни суеты.

Нтъ радости, но и нтъ тревоги. Старушечьи лица каменно-скрытны.

Подъ блыми платочками церковно-строги и поблли лица молодыхъ женщинъ; пытаютъ молчаливо-говорящими взглядами. Мужики-отцы хмуры. У нихъ, кто идетъ на войну, - ненаигранная выправка стойкости.

Да, съ такими именно лицами входятъ въ церковь.

Выгонъ за городкомъ - въ телгахъ, въ лошадиныхъ головахъ, въ дугахъ. Кучки народа на трав, ждутъ. Такъ бываетъ въ ожиданiи крестнаго хода. Вытоптано подъ одинокими берёзами: уже не первый день ждутъ. У казармъ отгорожена луговина, высятся шесты съ нумерами, стоятъ наскоро сколоченные помосты-столы, и ефрейтора, «старшiе», кричатъ командно: