Она испугалась и тихо докончила:

— Это он.

Проперция вздрогнула. Она увидела, что она сделала и посмотрела на свою работу печально, но без стыда. Герцогиня увидела себя наедине с великой художницей в глухом лесу душ; застенчивость, недоверие и тщеславие остались за его пределами. Она сказала:

— Если бы вы могли забыть его!

— Забыть его! Лучше умереть!

— Вы дорожите своим несчастьем?

— А вы своим?

— Я несчастна не из-за мужчины. Я хочу быть счастливой.

— Но вы, герцогиня, больны от страсти!

— Я тоже люблю. Я люблю вот эти прекрасные создания.

— И только…

Герцогиня посмотрела на нее с ужасом.

— Создания Проперции, — сказала она.

Проперция опустила глаза.

— Вы правы. Я уже так низко пала, что отвечаю «и только», когда мне говорят об искусстве.

Она встала бормоча:

— Вы видите, мне надо успокоиться.

И она скрылась в глубокой оконной нише. Герцогиня отвернулась; опять ее охватило горячее презрение, словно к родственнице, запятнавшей фамильную честь. В галерею врывалась золотисто-красная пыль солнечного заката. Статуи купались в ней, юные, бесстыдные, бесчувственные и навеки непобедимые. Напротив, на теневой стороне, корчилось большое сильное тело; ночь окутывала его своими серыми крыльями. Вдруг в сумраке раздался звук, точно из зловещей бездны: рыдание человеческой груди.

«А между тем этой плачущей, — думала герцогиня, — обязаны жизнью те свободные, прекрасные».

Она нежно приблизилась к Проперции и обвила ее рукой.

— Наши чувства текучи и неверны, как вода. Вернитесь, Проперция, к творениям из камня: камни облагораживают нас.

— Я пробовала. Но только мое жалкое чувство превращалось в камень.

Она, шатаясь, тяжело прошла на середину вала. Она сорвала с подмостков под стеклянной крышей полотняные покровы; в колышущемся сумраке засверкал мраморный рельеф. Высокая женщина сидела на краю постели и срывала плащ с плеч убегающего юноши. Он смотрел на нее через плечо, изящный и пренебрежительный. Герцогиня узнала во второй раз молодого парижанина. Отвергнутая женщина на краю постели была Проперция Понти, обезумевшая, забывшая скромность и благопристойность и искаженная страстью, бившей по ее грубому лицу, точно молотом. Позади себя герцогиня слышала громкое дыхание другой Проперции. На нее смотрело то же бледное мраморное лицо, такое же необузданное, как и то, все во власти природы и ее сил. Герцогиня сказала себе:

— Я вижу ее такою, какая она есть, и этого нельзя изменить.

Она тихо спросила:

— Так это и останется?

— Так и останется, — повторила Проперция.

— Эта жена Потифара чудовищно прекрасна. Как могла бы я желать, чтобы вы сделали что-нибудь другое?

— Что-нибудь другое! Только что, герцогиня, я хотела сделать ваш профиль. Но что вышло?

— Он… Господин де Мортейль… Но должно ли это быть так?

— Если бы вы знали! Я скажу вам что-то. Сырой материал уже всегда содержит образ, счастливый или мучительный. Я не могу ничего изменить в нем, я должна просто вынуть его из камня. А теперь во всех камнях скрывается только один.

Любовно и с тихим ужасом герцогиня спросила:

— И это произведение даже не облегчило вас?

— В первый момент. Я окончила рельеф в один день, тогда мне показалось, что мое неистовство утихло.

— Когда это было?

Проперция ответила с горьким смехом.

— Сегодня.

— А теперь?

Она подняла руки и опустила их.

— А теперь я опять чувствую: я могла бы наполнить мир чудовищными символами моей любви, и, когда он был бы полон, мне казалось бы, что я еще ничего не сделала.

Она уныло отошла к окну и прислонилась лбом к стеклу. Прорезанные ущельями горы стен и крыш, остроконечные, темные, извилистые, смутно тянулись во мраке высоко над ней. Внезапно наступила полная темнота: на мраморном рельефе замерла горячая жизнь, он мягко погрузился в тень. Герцогиня сказала словно самой себе:

— Я хотела бы увести Проперцию на более чистый воздух; она живет в духоте. Я хотела бы построить дом, на пороге которого все страсти расплывались бы в ничто, как этот мрамор, — все страсти, которые не принадлежат искусству.

Через некоторое время она попросила:

— Обещайте придти помочь мне.

Неожиданно стало светло: хромой слуга ходил по залу и зажигал газовые рожки.

Тотчас же обе женщины вышли из уединенного леса душ: они вопросительно посмотрели друг на друга.

— Неужели мы пережили это вместе?

Их руки коснулись на прощанье, и каждая почувствовала, как изумлена и обрадована другая:

— Значит, мы подруги?

Герцогиня прошла через галерею.

— Дом, достаточно блестящий и высокий для полной жизни, как ваша, — молча и горячо сказала она статуям.

Она повторяла себе это вечером при возвращении на дачу. Рядом с ней молчала, с горечью в сердце, Бла. Она говорила себе.

— Глаза Виоланты блестят, она горит новой жизнью. Я открыла ей двери, а сама должна остаться за порогом. Да, теперь остается погибнуть одной.

— Как я труслива! — с горьким стыдом крикнула она себе. — Почему я бегу уже второй раз в Кастель-Гандольфо? Потому что я боюсь Орфео. Потому что я уже вижу рядом с ним смерть, направляющую его руку. Он ненавидит меня, бедный возлюбленный, потому что я слишком любила его; он убьет меня. Но не должна ли я отдаться в его руки, даже если они несут смерть? Да, я умру благодарная.