Задыхающаяся и багрово-красная, она, наконец, упала в кресло, у открытой двери в сад. Кардинал собственноручно придвинул второе кресло для герцогини. Княгиня Кукуру воскликнула:

— Занимайте смело все место, герцогиня! Вам нужно освежиться, вы хрупки. Мне-то вообще не нужен воздух, я обладаю здоровьем и силой! Мне шестьдесят четыре года, слышите, шестьдесят четыре, и я доживу до ста! С его помощью!

Она подняла глаза кверху и, перекрестившись, пробормотала что-то непонятное.

— Да, да, Антон, — обратилась она еще громче к кардиналу. — Вы, конечно, очень рады, что залучили ее к себе!

И она роговой ручкой своей палки сильно хлопнула герцогиню по руке. Кардинал сказал:

— Наслаждайтесь вечерней прохладой, милая дочь, здесь, у Яникула, она не вредна, и утешьтесь, если это возможно, в горечи изгнания!

— Папперлапапп! — произнесла княгиня Кукуру, — друг, что вы болтаете об изгнании! Женщина молода, она может действовать и жить, жить, жить! Деньги у нее есть, она сама не знает, сколько, а деньги, друг Антон, это главное!

Монсеньер Тамбурини сочно подтвердил: «Да, это так!».

Графиня Бла осведомилась:

— Ваша светлость, вы очень огорчены своей неудачей?

— Не знаю, — смеясь, объявила герцогиня, — я до сих пор еще не исследовала себя хорошенько. В данный момент мне это безразлично, сад дышит такой прохладой.

Бла кивнула головой и замолчала. Павиц, который до сих пор не произнес ни слова, теперь заговорил. Мучительная жажда мести, которая теперь иногда вытесняла его желание лежать у ног герцогини Асси, вдруг бросилась ему в голову. Его лоб покраснел, он сказал страдальческим тоном, избегая взгляда герцогини:

— Печальное известие. Я не могу дольше молчать. Поместьям Асси в Далмации грозит конфискация. Государство собирается захватить их. В эту минуту это уже, может быть, совершилось.

Кардинал спокойно спросил:

— Вы уже знаете это?

— Вот письмо моего агента.

Павиц отступил, удовлетворенный и все же раздираемый страданием.

Кардинал прочел и подал бумагу герцогине. Затем ее схватила Кукуру. Она подвергла ее исследованию и, убедившись в ее достоверности, разразилась смехом. Она усиливала шум своей палкой, которой непрерывно стучала о пол. Затем глаза старой дамы увлажнились, и она сильно закашлялась, слегка взвизгивая время от времени. Монсиньор Тамбурини смерил герцогиню сбоку недоверчивым и негодующим взглядом, как ставшего неплатежеспособным клиента. Герцогиня вдруг спросила:

— Государство… конфискует мои поместья? Это значит, что Николай отбирает их у меня?

Павиц мрачно ответил:

— Да.

— Ах, Николай… и Фридерика и… Фили, — сказала она про себя. Услышанное вызвало в ней глубочайшее изумление. Оно не доходило до ее сознания, как несчастье, постигшее ее; не думая о последствиях, она видела перед глазами только самый факт. Король Николай в порыве отеческого недовольства подписал важный акт; Фридерика стояла подле него, колкая и решительная, Фили — совершенно пьяный. Бедные люди, чтобы нанести удар противнику, они не нашли ничего лучшего, как украсть у него деньги! Это могло бы придти в голову и Рущуку! Вдруг она услышала у самого уха голос графини Бла:

— Не правда ли, ваша светлость, в этом есть что-то смешное?

— Что-то… Откуда вы знаете?

Она в изумлении подняла глаза.

— Совершенно верно, я нахожу то же самое. Но скажите, откуда вы знаете?

— По портретам далматских правителей. В них есть что-то такое строго, — как бы сказать, строго-буржуазное. Они должны быть необыкновенно нравственными, и, конечно, то, что они теперь совершают по отношению к вам, ваша светлость, они делают неохотно. Король Николай, — как вы могли разгневать его? Он такой почтенный.

— Почтенный, это настоящее слово для него! — воскликнула герцогиня с подергивающимся лицом. Обе молодые женщины одновременно расхохотались. Они невольно протянули друг другу руки. Бла пробормотала: «Конечно, это буржуа…» и пододвинула свой низкий табурет. Она села перед герцогиней почти у ее ног.

Сан-Бакко, сильно взволнованный новостью, бегал взад и вперед по галерее. Размахивая руками, он возбужденно говорил с самим собой; иногда вырывалось какое-нибудь громкое Слово. Наконец, он прорвался. Так, значит, беззаконие этих гнусных тиранов уже не удовлетворяется порабощением народа, они дерзают нарушать права старых родов на их родовые поместья.

— Тысячелетняя фамильная собственность, — кто имеет право оспаривать ее у меня? Никакое государство и никакой король — только бог!

После этого изречения революционер, сокрушавший по эту и по ту сторону океана все наследственные права, обвел слушателей грозным взглядом.

— Неизвестно откуда явившийся монарх, пришедший в страну с дорожным мешком в руке! Даже не завоеватель! Но я уничтожу его! Я дознаюсь, насколько Кобурги моложе, чем Асси! И я сообщу это газетам!

Горячность Сан-Бакко напомнила Павицу счастливые дни. Ему чудилось, что со всех сторон опять стекается народ; он окружал его, шумно дыша, и Павиц уже чувствовал под ногами доски какой-нибудь бочки с вином. Его глаза засверкали, руки начали дрожать, и он заговорил. Он держал одну из своих больших речей: к этому никто не был подготовлен. Дамы испугались, кардинал равнодушно рассматривал этот новый человеческий тип. Монсиньор Тамбурини утратил на мгновение решительность своих суждений под напором этого красноречия и старался уяснить себе, чего оно может стоить при подходящих условиях.