У этой хижины не было окна, а двое вошедших – и особенно остановившийся в проеме моргвард – почти полностью заслонили путь лучам закатного светила. Впрочем, оставшегося света вполне хватало…

…хватало разглядеть, что лежащей поперек широкой доски девочке в каждую ладонь был почти по шляпку загнан большой корабельный гвоздь. И что лет ей было девять-десять, никак не больше.

В хижине было очень тихо. Проклятье здешних берегов – желтобрюхие мухи – пока не добрались сюда, привлеченные обильной кровавой приманкой снаружи.

Внешне маленький тан выглядел совершенно спокойным. Он смотрел очень внимательно. И прикрыл глаза лишь на миг, когда ему показалось, что лежащая перед ним девочка чем-то неуловимо похожа на…

Но и этого единственного мига с лихвой хватило, чтобы загнанные вглубь воспоминания хлынули, словно вода из пробитой ядром дыры… или кровь. И крохотную хижину заполнили крики ярости и отчаянья, алый отблеск горящей усадьбы… на алых же, щедро напоенных в ту ночь клинках.

Да, кровь, пожалуй, будет куда более верным сравнением – ее пролилось немало… тогда.

Это наваждение длилось лишь краткий миг. Затем он вновь открыл глаза…

Нет, ни малейшего сходства, устало подумал он. Просто… все мертвые чем-то схожи друг с другом. Особенно дети. Особенно темноволосые девочки.

– Брат Агероко.

– Тан Раскона?

– Тан Диего. Просто тан Диего, сколько мне повторять вам это?

– Полагаю, еще раз двести, никак не меньше, – задумчиво сказал монах. – Непросто выбить словами то, что было вколочено палкой. Но… вы хотели о чем-то спросить меня, тан?

– Да, брат. Освежите мою память: какую кару Высокий Закон назначает за насилие и умерщвление невинной дщери?

– Высокий Закон милосерден, – промолвил монах. – Что применительно к данному случаю означает: каре подлежит лишь более тяжкое преступление, сиречь насилие. Карой же заповедано сожжение на медленном огне. Приговоренного, раздетого донага, привязывают к вертелу, затем уличная блудница доводит мужское достоинство приговоренного до… потребного состояния. Лишь затем палач начинает разводить…

– Я не просил напоминать мне в подробностях, – перебил монаха тан. – Их я спрошу у вас позже. Когда мы повстречаем тех, кто побывал в этой хижине… до нас.

Брат Агероко вздохнул.

– Когда повстречаем… или все же если, мой тан?

– Когда, – твердо повторил его собеседник. – Если, конечно, Великий Огонь не призовет их к себе прежде… но я всем сердцем молю его, чтобы он продлил их дни до этой встречи!

– Я присоединяю свой глас к вашей мольбе, мой тан, – склонил голову монах. – Надеюсь, Великий Огонь не останется глух к сынам истинной веры.

– Что ж… – задумчиво произнес маленький тан. – Полагаю, брат, мы с вами уже осмотрели в этом поселке все… достойное внимания. К тому же прилив кончается… время вернуться.

– Вы как всегда правы, тан Раскона.

– Тан Диего!

– Да, тан Раскона, конечно же!

И лишь отойдя на пять шагов, капитан коронного фрегата «Мститель», словно вспомнив что-то важное, обернулся к стоящему у хижины матросу.

– Я был прав, – задумчиво, глядя даже не на сжавшегося в страхе моряка, а куда-то мимо него, сказал он. – А ты ошибался. В этой хижине не было ничего нового… ведь у этих еретиков ужасно однообразная фантазия.

19-е вотана, Кам-Лог.

Наряд тана был безупречен, а поступь тверда как скала – но редкие встречные прохожие шарахались в сторону, а то и вжимались в стенку.

Ибо твердая поступь маленького тана вела своего хозяина отнюдь не по прямой – тан Диего шел навстречу легкому вечернему бризу переменными галсами. [22]

Симптомы эти: немятая одежда, уверенный шаг и отсутствие различимого за пять ярдов винного аромата при наличии явных признаков опьянения – были преотлично ведомы горожанам. И означали, что благородный тан изволил выпить малую дозу – кружку-другую, не более – вина, однако вина не простого, а подогретого на огне с семенами «золотого ястреба». А что привидится человеку, глотнувшему отвар из семян, ведает, как известно, только Великий Огонь, да горстка недовыловленных братьями-охотниками языческих шаманов в джунглях. Может – зеленая змея посреди улицы, а может – демон смерти на месте случайного прохожего.

Любой же усомнившийся в истинности указанных симптомов легко мог развеять свои сомнения при помощи уличного воришки, который незаметно – как он полагал – крался за маленьким таном от самой стойки «Кривого Когтя».

За угол тан Раскона повернул фордевинд, [23] и маневр этот вывел его точнехонько на середину поперечной улицы – навстречу приближающейся процессии.

Процессия состояла из: большой телеги, трех дюжин зевак, указанную телегу сопровождавших, десятка человек, во все ту же телегу запряженных, и шестерых стражников в нечищеных кирасах. Трое солдат, взгромоздив пики на плечи, лениво шагали позади телеги, а трое оставшихся чуть менее лениво погоняли кнутами «коней». На самой же телеге имелись две деревянные клетки, в одной из которых, скорчившись, сидел худой мужчина в не очень-то уместной под здешним солнцем черно-синей тааре, [24] а на прутья второй яростно бросался огромный черный дог. Еще на телеге наличествовали вязанки хвороста и брат-монах в багровой сутане.