– А я уверен, что стану с нежностью вспоминать этот день. – Герцог призывно помахал хозяину рукой. – Эй, любезный, будь добр еще три бутылочки этого чудесного напитка!

Лахандан обвел взглядом выкрашенные в нежный зеленый цвет стены заведения, увешанные бронзовыми и медными щитами, деревянными раскрашенными масками, глиняными фигурками и бесчисленными оберегами и амулетами, и глаза его потеплели.

– Да, это очень хороший день, – согласился он. И внезапно спросил: – Ноэль, друг мой, ты умеешь читать руны?

– Смотря какие, – прищурился Рагана.

– Древние гессерские.

– Допустим.

– Я так и думал, – сказал Лахандан и снова погрузился в созерцание.

– О чем мечтаешь? – окликнул его Ноэль.

– О рыбе, друг мой, о тяжеленной серебристой рыбе, которая сейчас затаилась где-то под замшелой корягой и шевелит красноватыми плавниками в темной и прохладной глубине, а нас там нет, и один Пантократор знает, когда мы теперь там будем.

Картахаль Лу Кастель предчувствовал войну.

Легкий ветер принес от реки прохладу и свежесть, но для него вечерний воздух был пропитан терпким, пряным запахом.

Запах войны не спутать ни с чем. Это дерущая глотку и легкие адская смесь дыма, гари, запаха лошадиного и человеческого пота, крови, кожи и окислившегося металла.

Вкус войны присутствовал во всем: в кусках мяса, прожаренных с кровью, густой багровой марьяге, которую услужливо наливала ему в стакан Лорна Дью, и в капельках соленой влаги, выступившей над верхней губой.

Ее звук слышался ему в шуме толпы на площади; в звоне конской упряжи и цокоте копыт по каменным плитам; в протяжных вскриках мандолины и звонком барабанном бое.

Ее черная крылатая тень носилась над Оганна-Ванком, отмечая своей печатью десятки и сотни мужчин и женщин, еще ни о чем не подозревавших. Война стучалась в двери и заглядывала в окна праздничных домов. Край ее красного плаща закрыл звезды, и они засветились пурпурным светом, пугая зверей и младенцев, еще не утративших способности прозревать очевидное. Она завернула в казармы на улице Мертвых Генералов и бесшумно пронеслась дальше, к королевскому дворцу.

Тоскливо и отчаянно взвыли собаки, оплакивая хозяев, но те не вняли предупреждению, радуясь празднику.

С печальным криком сорвались с деревьев вспугнутые темным призраком птахи, только-только устроившиеся на ночлег.

Но люди не чувствовали приближения беды и были вполне счастливы.

Картахаль мог бы сказать правду милой Лорне или тому веселому ваугу в зеленом шарфе с алыми птицами, поднимающему тост за то, чтобы жизнь приносила всем только радостные известия. Или этому чудаковатому милому старику в широкополой шляпе с золотой бахромой, который так увлеченно торгуется с уличным продавцом из-за сувоя яркой ткани. Мог бы послать кого-то за гармостом Бобадильей Хорном и Лио Бардонеро – но зачем?

Война уже накрыла мрачной тенью всю Медиолану, и оставалось только принять игру по ее правилам и попытаться опять выиграть в ней.

Снова сшибутся в лобовой атаке конники, сойдутся в схватке меченосцы, и огненный дождь прольется с небес горящими стрелами. И чей-то клинок сломается о щит; и чей-то друг бессильно повиснет на копье; и чей-то панцирь хрустнет под острым клювом бердыша; и чей-то предсмертный шепот уже никто не расслышит.

И снова будет громко кричать барабан, созывая последних оставшихся в живых Созидателей, собирая их вокруг рваного черного знамени с серебряным крылатым змеем:

– Бунда-хум! Бунда-хум!!! Бунда-хум…

– Паяцы! Паяцы приехали!

Праздничная толпа с радостным возбуждением кинулась туда, куда указывал глашатай.

Пестрые повозки с полосатыми шатрами остановились напротив королевского дворца. Еще никого не было видно, но уже звучала неистовая, веселая музыка, от которой ноги сами шли в пляс. Люди торопились и толкались, чтобы занять места получше и поближе к импровизированному помосту, и совсем не обращали внимания на высокого голубоглазого человека в белом балахоне и черно-красно-белом колпаке, на котором явно не хватало нескольких бубенцов.

Он стоял на самом краю площади, чуть в стороне от «Выпивохи». На его шее, на кожаном потертом ремне, висел широкий плоский лоток, на котором заманчивой грудой были навалены сложенные в конвертики крохотные кусочки пергамента.

– Счастливые билетики, – тихо произнес он, ни к кому, в сущности, не обращаясь. – Только счастливые билетики, не проходите мимо.

Голос у него был усталый, и даже тень надежды в нем не сквозила. Надежда хоть и последней, но тоже умерла, приблизительно неделю тому назад, оставив человека мыкаться среди пустоты и безнадежности.