Она смотрела на него, и ледяной панцирь, в который, оказывается, было заковано ее сердце, таял и крошился, рассыпаясь на тусклые кусочки. А за ее спиной возвышалась призрачная, незримая для других тень отца, одобрительно кивала головой и улыбалась: маленькая сиротка наконец встретила своего прекрасного принца, и слепому очевидно, что он влюбился в нее с первого взгляда, как и положено в приличной сказке.

Два или три секаха, ошалев и опьянев от крови, отказывались повиноваться, и рахаган коротким движением свернул им шеи, как только что вылупившимся цыплятам. Остальные легли на брюхо, признавая в нем вожака и моля о пощаде, но он даже не взглянул в их сторону.

Десять горхонтоев – по числу ударных отрядов – нерешительно остановились возле черного островерхого шатра, ожидая, не угодно ли будет владыке позвать их на совет. Вскоре должен был состояться пир в честь первой победы войска манга-ди-хайя.

Маранья лежала в дымящихся развалинах. И часа не прошло с тех пор, как рахаган разбил топором каменную печать с крылатым змеем Альгаррода над городскими воротами, символизирующую, что дорога в Охриду закрыта для врагов, как строки письма скрыты от посторонних глаз печатью, скрепляющей края пергамента.

Но Хар-Даван не испытывал радости по этому поводу. Он понимал, что Маранья – чересчур легкая добыча и его войско преувеличивает значение этой победы и собственные заслуги. Ему было жаль отважного и благородного правителя города – Юбера Де Ламертона и весь его чудесный, волшебный мирок. Он вспоминал, как плавал с Алохой над руинами озерного города, и такой же горький комок подкатывал к горлу, когда он смотрел на разбитые статуи, колонны, потрескавшиеся и осевшие стены и донный мусор, бывший некогда чьим-то бесценным скарбом.

Сопение и перетаптывание горхонтоев за пологом шатра мешали ему думать – он слышал их чересчур отчетливо. Порой острый звериный слух становился не благом, а наказанием. Что ж, нужно идти пировать с теми, кто добыл ему победу, обсуждать дальнейшие действия со своими военачальниками, говорить речи. Все это необходимо делать тому, кто хочет удержать свое войско в повиновении и поддержать его боевой дух. Воины не поймут, если рахаган не разделит с ними сладкое вино победы.

Хар-Даван повертел в пальцах маленькую деревянную лошадку в бурых пятнах чьей-то крови и вздохнул. Никому из своего окружения он не смог бы объяснить, отчего эта безделушка так трогает его сердце. А тех, кто непременно понял бы, уже нет на свете.

Многих он сам убил.

И обрек себя на одиночество.

– Я ждала тебя всю жизнь.

– Я шел к тебе всю жизнь.

– Я так рада, что ты есть на свете.

– Я счастлив, что нашел тебя.

– Теперь впереди целая вечность, полная счастья, правда?

– Я никуда тебя не отпущу.

– Не отпускай меня, мне так это нужно.

– Я всегда буду с тобой, слышишь?

– Я не знаю, что со мной. Наверное, это и есть любовь. Я люблю тебя, Ульрих Де Корбей.

– Я люблю тебя, Селестра Скарвик.

Они читали это в глазах друг друга, и им не требовались слова, чтобы все объяснить и все понять.

Но гонцу из дворца Альгаррода потребовалась вся мощь его легких, чтобы привлечь к себе внимание.

– Картахаль Лу Кастель! – заорал он, останавливаясь посреди зала.

Лорна подняла на него взгляд, в котором медленно умирала радость.

– Чего тебе? – спросил почему-то Лио Бардонеро.

– К генералу Де Геррену! Срочно!

– Игра окончена, – сказал Картахаль, поднимаясь со своего места. – Гармост Хорн, собрать Созидателей!

– Слушаюсь!

Ворвался в кабачок один из эргов, расхристанный, полупьяный, но трезвеющий на глазах. Хмель сползал с него, как ненужные одежды с невесты в первую брачную ночь.

– Наемники Гадрумета есть?!

– Да, – ответила Селестра.

– Да, есть, есть!!! – откликнулось несколько голосов откуда-то из соседнего зала.

– Всем в казармы! Приказ ратагерина!

– Что – война? – лениво спросил кто-то.

– Война не война, а приказ отдан четкий – всем в казармы.

– Да ясно, понятно, не верещи так.

Они остановились на пороге. Казармы Созидателей и казармы наемников располагались в противоположных сторонах. Вокруг толпились люди, и они ничего не могли сказать друг другу. Внезапно обоим показалось, что они все себе придумали. Мало ли что привидится праздничным вечером да под стакан хорошего вина. Сколько они знают друг друга – несколько минут?

– Встретимся в бою, – сдержанно произнесла Селестра.

– В бою, – эхом повторил Ульрих.

Сердце дрогнуло и затрепыхалось – они знали, что может случиться в бою. Ему, сердцу, стало так невыносимо больно, будто кто-то терзал его тупым клинком.