– Я не с родителями. Я с хозяином и его семьей – женой и детьми. Я при них гувернанткой. Он большой начальник у нас, на юге, директор сталелитейного комбината, а жене – едва тридцать, она с малышами возиться не хочет. Кольке семь лет, Маринке – пять. У него в первом браке детей не было. Ну, я за ними слежу. Уроки там, пианино.

Он молчал, смотрел, как она теребит в руках салфетку.

– Интересно? – спросил вдруг.

– Интересно. Очень хорошие дети, спокойные. И Илона замечательная. И Николай Петрович. Они меня не обижают. Вот, погулять отпустили. Правда, пора уже...

– Ну, и мне пора...

Таня взглянула на тарелки с оставленной едой.

– Пополам платим?

И Дим удивился, отмахнулся поспешно.

– Брось. На меня запишут.

– Это дорого, – заспорила она, сомневаясь в его платежеспособности.

Дим провел ее к выходу и посмотрел ей вслед. Она шла через площадь, и ветер развевал ее волосы. Встречные мужчины засматривались на нее, а потом оглядывались. А она смотрела только себе под ноги, словно толпа пугала ее и стесняла. Дим наблюдал за ней, пока не потерял из виду.

Оглянулся на серый камень памятника и пошел на свою точку. И сразу заметил человека, который его ждал. Сидел на скамейке неподалеку, зажав руки между колен и вздрагивая от порывов ветра. Какая-то семья подошла фотографироваться, и парень отвернулся, раскачиваясь на ветру. Дим нащелкал несколько кадров с детьми и записал адрес приезжих, потом огляделся по сторонам и, не заметив нигде посторонних милицейских фуражек, кивнул ожидавшему.

Тот поднялся со скамейки и направился к Диму, сталкиваясь с прохожими на площади и отшатываясь от них то в одну, то в другую сторону. Развело-то как, – подумал Дим без тени сочувствия.

Столица не живет иначе, чем провинциальные города. У них один часовой пояс, одна климатическая зона, одна валюта, один менталитет социума. Только в столице больше шума и тротуары вымощены новой плиткой. А в остальном – то же: переполненные троллейбусы, завышенные цены, стихийные рынки и повседневная суета будней.

Николай Петрович Выготцев остановился в загородном доме своего друга, депутата Рады. Тот предоставил семье машину с шофером и убедил, что из загорода смотреть на столичную жизнь проще и приятнее.

Когда Таня вернулась после своей прогулки, солнце уже садилось. Ветер стал резче. Она посмотрела вслед оранжевой маршрутке и пошла к дому. Особняк, отданный в распоряжение Выготцеву, представлял собой четырехэтажное здание с балконами, опоясывающими дом по кругу, с открытой и до лета нежилой террасой внизу, с подземным гаражом и прочими чудесами архитектуры и техники, а на четвертом – с бильярдным залом. Интерьер был дорогой и простой. Таня, привыкшая к вычурной роскоши хозяйского дома, была поражена изысканностью минимализма.

Выготцев курил, развалившись в кресле. В столицу он приехал по делам, но Илона напросилась в столичные бутики, и в конце концов решено было взять и детей, никогда не видевших славной столицы нашей родины. А с детьми – пришлось брать и Таню.

– Я на площади сфотографировалась! – сообщила Таня Выготцеву, войдя в зал.

– На какой площади?

– Не знаю.

Он засмеялся.

– Благоверная с отпрысками в цирк укатили. Иди ко мне, солнышко.

Выготцеву было за шестьдесят. Это был полноватый, седой с плешью мужчина, очень высокий и ширококостный. Уже в одной этой ширине его плеч, рук, бедер было что-то властное, что не могло со временем не привести его к широкому креслу. Нужно сказать, что жизнь его в бытность партийного членства и в годы перестройки не была слишком роскошной. Веря в светлое будущее, Выготцев словно копил силы, чтобы отметить его приход. А когда это будущее наступило (для него одного), вдруг оказалось, что раньше он не знал ни вкуса настоящего коньяка, ни шуршания настоящих денег, ни ласк настоящих женщин. Он бросил свою ровесницу-жену и сгоряча женился на Илоне, заезжей певичке, легко пожертвовавшей своей сомнительной карьерой ради блаженствования в богатом доме. Но Выготцев уже не мог остановиться: и коньяка, и денег, и женщин казалось ему мало. Наконец, спустя три года и впервые став отцом, он пришел в себя и попытался зажить скромно, но понятие скромности уже настолько исказилось в его сознании, что вернуться к себе прежнему он, ясное дело, не смог. Теперь скромным для него стало – не проигрывать больших сумм в казино за один раз, не напиваться при гостях и не иметь больше одной официальной любовницы. Впрочем, количество любовниц ограничивали и другие причины.

Таня не была официальной. Официальной была секретарша Выготцева на комбинате – Алена. А Таня была инкогнито... Даже Илона не знала об их связи. Да и какая связь? Так, от скуки.

Таня присела ему на колени, провела рукой по щеке.

– Этот фотограф... он такой странный. Такой резкий.

– Красивый?

– Красивый, наверное. Высокий, кудрявый, синеглазый... И еще ветер был.

Выготцев стал расстегивать ее блузку.

– Давай, помоги мне, – кивнул ей на ремень брюк.

– Чего вам помогать? Вы же не дорогу переходите...

– И то верно. Сам справлюсь.

Он расстегнул штаны.

– А почему вы в цирк не пошли? – спросила Таня.

– Тебя ждал.

Он положил ее на ковер на полу.

– Не холодно тебе тут будет?

– Нет, нормально.

Таня никогда не отказывает Выготцеву, даже если ей с ним холодно, как в морге. В тот миг, когда ей становится с ним холодно до немоты между ног, ей кажется, что он сам, весь его дом, его автомобили, его деньги, его шоферы, его охранники, его шлюхи, его богатство и его жизнь со всеми ее составляющими принадлежат ей одной безраздельно. Нет, эта иллюзия не похожа на оргазм, а, скорее, на липкое могильное спокойствие. Но ради этого мига иллюзорного могильного покоя Таня никогда не отказывает Выготцеву.