— Вампира могила исправит, — фыркнула Долл, — А я пока жива и рассчитываю вернуться в прежнее состояние…

Тут девушка осознала собственную ошибку, но было уже поздно. Антон застыл каменным изваянием, и только его пальцы автоматически продолжали бороться о сложной шнуровкой. Долл практически могла ощущать его нему боль, зависшую в воздухе крошечными электрическими разрядами.

— Ты… ты ведь это не серьезно? — почти прошептал он, хотя чувствовалось, что парню скорее хочется кричать, спорить, доказывать… в общем, совершать все те глупости, на которые обычно толкает любовь.

Последний узел корсета был завязан — какой печальный символизм! Она ведь тоже связана с семарглом — это невозможно отрицать. И пусть с ее стороны, вовсе не любовь удерживает ее, но узы судьбы все равно прочны. Они разорвутся, когда настанет время. Новых узлов уже не будет, а те, что были завязаны прежде, вот-вот разомкнутся.

"Он знает! — вспыхнула в ее голове нежданная догадка, — Разумеется, отрицает, не хочет верить… Но знает, что не сможет меня удержать".

Девушка повернулась к Охотнику. В ее голове порхало столько мыслей… а в сердце вспыхивало столько чувств, от которых она уже успела отвыкнуть. И это было больно. Преимущества вампирского существования, в котором важнее не человеческие ощущения, а скорее инстинкты, казались теперь еще очевидней.

Глаза Долл, обычно переливающиеся, сверкающие жизнью, сейчас были сероватыми и тусклыми… словно кто-то задул внутренний огонь.

— Вряд ли ты сможешь меня понять, — виновато произнесла она, — но хотя бы попытайся… Я чувствую, что это мое. Пусть я не сразу это осознала, ведь Пробуждение было очень болезненным… Но сейчас я уверена: я хочу быть вампиром.

— Ты говорила, что любишь…

Она резко провела ладонью по лбу, словно проверяя, нет ли у нее жара. Жара не было, но ей уже начинало казаться, что весь окружающий мир плавится в лихорадочном бреду. Да и сама она тоже. Ведь следующие слова, которые сорвались с губ Долл, раньше могли бы быть произнесены, только при температуре выше тридцати девяти градусов… они не были истинны на сто процентов, однако, оказались ближе к правде чем то, что было сказано ранее.

— Это ничего не меняет, — девушка слабо вздохнула: что-то мешало дышать по-настоящему глубоко, будто грудь сдавливал даже не дурацкий корсет, а стальные обручи, — И… если ты сейчас уйдешь — это будет самым правильным…

— Тсс, — теплый палец осторожно скользнул по губам блондинки, — Наше время для расставаний еще не пришло. Пока еще, нет.

— Но… — последовала неуверенная попытка оспорить этот вердикт.

Изумрудные глаза семаргла были полны нечеловеческой печали. Тем не менее, он каким-то чудом отыскал в себе силы улыбнуться.

— Я знаю, о чем ты хочешь сказать, — Антон мягко повторил ее же слова, сказанные только что, — И это ничего не меняет.

Охотник бесшумно вышел из комнаты, дав девушке возможность закончить сборы в одиночестве. Долл растерянно опустилась на пол, не задумываясь о шелковой юбке. Хотелось плакать, безумно, до дрожи. Но плакать о других она не умела — разучилась много лет назад. А лить слезы по себе самой было бы глупо… Ведь для нее все складывалось наилучшим образом…

Почему же ей тогда так плохо?..

Разумеется, они опоздали. По лучшим традициям сказок. Разве что туфельку Долл не теряла, хотя про обувь — это отдельная история. Блондинка успела несколько раз проклясть полное отсутствие вкуса (вкупе с чрезмерной практичностью) У Флай. Потому что ее заставили надеть простенькие черные балетки на плоской подошве (хоть не кроссовки, слава Богу! Долл от Охотницы и это могла ожидать), вместо алых лаковых туфель на каблуке. Это было просто возмутительным преступлением против моды! Но, как сказала Флай: "Будучи нежитью ты могла сколько угодно скакать и прыгать на шпильках, изображая из себя героиню комиксов… А вот в нынешнем состоянии эти подвиги тебе вряд ли удастся повторить". И ведь не поспоришь, черт возьми!

Появление Долл в самый разгар вечеринки, было подобно высадке пришельцев в самом центре Чикаго — незамеченной она не осталась… Ну, конечно, стервозная королева школы вообще являлась персоной, привлекающей внимание. А тут еще и кровавое платье, сокрушающее все традиции Рождественского бала!

Но Долл было не до пристальных (удивленных, шокированных, восторженных, осуждающих — впрочем, последних было немного, в основном преподаватели) взглядов. Антона и его сестру девушка уговорила прийти немного раньше — почему-то ей казалось, что раньше времени им вмешиваться не стоит… Изначально все задумывалось, как игра для двоих. Каин — кукловод. Лера — кукла. Вот только такая роль Долл абсолютно не устраивала, и она была готова бороться и бунтовать, чтобы отстоять свою свободу.

Однако, как бы ей чего-то не хотелось, Каин являлся ее демиургом. Он мог приказывать ей, и только сама Долл решала — подчиниться этим приказаниям, или же хотя бы пытаться сопротивляться. А еще, помимо отношений демиург-сангре, Долл и Первый могли чувствовать присутствие друг друга. И сейчас она, даже не видя вампира, могла знать, что он здесь. Совсем близко.

И вот, ее ищущий взгляд отыскал Убийцу. Его глаза были устремлены прямо на нее, и Долл краем сознания удивилась, что они были не того рубинного оттенка — глаза, которые преследовали ее в кошмарах — непроглядно черные, как безлунная полночь, вот какими были каиновы очи. Они пронзили девушку, пригвоздили ее и обездвижили, лишая воли… "Нет! — яростный разум отказывался покоряться воле создателя, — "Я. Нею Буду. Твоей. Куклой!..". Получилось! Путы были если не разорваны, то по крайней мере, ослаблены. Долл улыбнулась, и не отрывая взгляда от пораженного Каина, двинулась прямо к нему.