Всё семейство согласно закону гор и вековым традициям начинают слаженно проявлять знаки гостеприимства:

— Уалейкюме Уассалям! — это папа.

— Давненько мы вас не видели! — это сыновья, мирные жители, все как на подбор бородатые и по последней моде с заправленными в носки штанинами [4] , - может, водички испить желаете?

— Что-то вы уставшие нынче какие-то, мешки под глазами, — это уже все хором сокрушаются: всё таки разглядели лица гостей при свете робко пробивающегося в оконце зарождающегося месяца, — сами, панимаещь, на себя не похожи, заходите, сейчас постелим, отдохнёте… — Но сами в себе при этом вспоминают пословицу «гость воды не просит — значит, не голоден…»

Уставшие гости впадают в ступор, сил только и хватает на то чтобы вымолвить:

— А кющять, панимаещь? Мы такую ответственную операцию провели, устали.

— А свэта нэту, дарагой, ничего не видно, где мука, где баращек — непонятно! Свэт совсем ушёл, панимаещь, — это древний полуслепой дедушка, в зелёной тюбетейке на седой голове и с клюкой в морщинистых руках, с лавочки слово вставил, — вот только с утра про вас вспоминали, мамой клянусь!

Из женской половины раздаётся:

— Да, да, правильно сынок говорит, утром как встали так первым делом вспоминать начали! Бабушкой Бэллой клянусь…

— …Кто там, внучка, — с астматическим придыханием скрипит всеми уважаемая бабушка Бэлла, — никак сам Печорин приехал?

Сокрушённо всплеснув руками, гостеприимные домочадцы дружно подымают гомон:

— В город за свечками-спичками съездить не можем!

— Аккумулятор-мулятор зарядить нечем, панимаещь!

— На телевизор только смотрим, совсем не включаем: не показывает!

А хоть бы и показывал, что там смотреть то? Что ни фильм так чуть ли не каждый эпизод цензурой закрывается, а шариатские казни смотреть — уже не интересно, приелось.

— Даже не знаем, к чему там передовое человечество призывает, панимаещь…

— Погода совсем непонятная какая-то…

— А как там у вас?..

— Как здоровье тётушки Фатимы?..

— А правду говорят что в соседнем ауле дождя не было?

Всё-таки хозяева обращают внимание на то, что гости не то, что ответить, от усталости даже на ногах толком стоять не могут:

— Нет, нет, мы вас просто так не отпустим, укладывайтесь-ка спать…

Количественный состав сводного отряда милиции и на этот раз стандартный — двадцать пять крепких лбов. Из них человека четыре-пять — командир с замами.

Все ребятки свойские, знающие своё дело, притёртые. В том числе и командиры. Но вот Кеша Топорков…

Кеша Топорков был вполне нормальным парнем, в том понимании, которое вкладывают в это определение простые менты. До тех пор, пока его не назначили начальником штаба сводного отряда. Этот высокий титул маленького человечка и сломил его неокрепшую, толком ещё не повзрослевшую душу, но зато укрепил, и довольно твёрдо, мысль о своей исключительности в этом огромном мире, несмотря на обладание мощной инерцией мышления.

Следует отметить, что в воинских коллективах, а тем более в периоды боевых действий, враждебные чувства в коллективе проявляются не реже, чем дружеские — это не секрет. Малейшие человеческие недостатки в характере, слабости, выпячиваются здесь самым невероятным образом: все же на виду, и никуда от этого не деться. Как бы это не скрывалось, но главную роль в проявлении всего негативного либо позитивного в характере человека является страх смерти. Именно это затаенное и глубинное чувство тревоги делает человека человеком. Человек начинает жить подлинной жизнью, становится самим собой. Маска, которую человек носил в мирное время, в зоне боевых действий размывается полностью: коллективу сразу становятся видны как недостатки, так и достоинства каждого. В человеке, хорошо знавшем до первой командировки на войну, можно открыть много нового, ранее неизвестного, причём открыть в нём можно кучу как положительных качеств, так и негативных, нередко и пародийных, уродливых. При всём желании своё внутренне «я» некуда спрятать: все же на виду, как на ладони. Если в мирное время человек был неприметным трусишкой, на войне он становится откровенным трусом, если был смелым, то становится героем. Если был сволочным, то и будет сволочь.

В своё время к Топоркову приклеилось прозвище «перидромофилист» — это не ругательство, так называют людей, коллекционирующих железнодорожные билеты. Ну, к примеру, как филателист — собиратель марок. Билетов у него накопилось аж девять штук, ибо передвигаться на оленях и летать на самолётах часто приходится, а вот на поездах — экзотика: железка до некоторых мест на севере толком ещё не дошла. Причём один билет был с его фамилией, чем он очень гордился, другие ему отдавали знакомые ребята, в разное время вернувшиеся с отпусков.

Коллекционер — это болезнь. Эту болезнь Костя подхватил будучи в отпуске, двигаясь на поезде из Москвы в Орёл и обратно — понравилось невероятно: перестук колёс, покачивание вагона, быстро меняющиеся пейзажи в окне, натюрморты на откидном столе, дивными вечерами приятное общение со славными попутчиками — романтика… Правда один билет у него спёрли вместе с деньгами на обратном пути, поэтому и сохранился только один.

Билеты, выезжающим в отпуск парням, Топорков имел привычку заказывать заранее, и сильно обижался если кто-нибудь забывал о «заказе», и где-нибудь в аэропорту за ненадобностью свои железнодорожные билеты попросту выбрасывал.