В тот раз, мне кажется, им было именно не до нас; вряд ли они точно знали, что должно вот-вот произойти, – иначе были бы утечки и разного рода знаки и сигнальчики, это уж наверняка, слишком плотно наш легальный и нелегальный бизнес на землюков завязан, – но какие-то сбои в системе начались. Землюки целой толпой свалились тогда на Ключи, кого-то арестовали, не сумевших улететь пацанов отвезли в карантин… но продолжения эта история не имела никакого. Сделали – и тут же всё начисто позабыли…)

В пещере нашлась вода, нашлись грибы – в общем, ребята отсиживались, строя планы и ожидая какого-то обещанного Юркой сигнала, и тот делал значительное лицо и тоже как бы ждал сигнала, хотя и знал, что никакого сигнала не будет и что они вляпались по самые маковки, надо что-то делать, но что? Ответ не приходил. Шёл день за днём, и вдруг у всех заверещали планшеты…

Нас так и взяли: голыми и разнежившимися. С характерным шипением совсем близко от прудика опустился катер, верх его откинулся – и на нас уставились два равнодушных серых глаза. Секунд несколько мы играли в гляделки, потом пилот спросил:

– Ну?

– В смысле?

– В смысле, долго я вас буду разглядывать? Поехали.

Я встал. Лю тоже.

– Э-э… офицер. Вы не могли бы приподнять машину? Там наша одежда.

– Не валяйте дурака. Эти тряпки всё равно сожгут.

– И нож.

– Ножи вам не скоро понадобятся. Лезьте, время дорого.

– И планшеты.

Он кивнул, приподнял катер на полметра и впечатал его в землю так, что мы подскочили.

– Теперь, я думаю, всё? – спросил он.

– Да, наверное, – сказала Лю и шагнула на заднее сиденье. Вода с неё стекала – и тут же впитывалась обшивкой. – Спасибо за участие, офицер.

Я полез следом. Едва я уселся, над нами образовался прозрачный колпак, а откуда-то снизу подул тёплый воздух с резким запахом йода.

Катер рванул свечой вверх, нас сильно вдавило в спинку – и друг в друга. Лю вцепилась мне в руку, сжала кисть так, что пальцы слиплись. Сначала я подумал – это от страха. Но потом посмотрел на неё и понял, что она так меня успокаивает.

Я проснулась и испугалась – или я испугалась и проснулась… Не важно. Чего-то не хватало. Вот только что оно было здесь, а теперь зияет пробоина, и в пробоину тянет ледяным ветром.

Надо было найти воду. Я села, потом встала. Голова была тяжеловата, а тело просто не весило ничего, поэтому равновесие приходилось угадывать, ловить и сохранять. Это была почти игра.

Место было незнакомым, но очень обычным: фермерская лачужка, место временного – когда ты не на настоящей летающей ферме, а волею нужд прикован к острову – проживания. Плетёные стены без окон, холодный очаг, прочный потолок, «вечные» лампы с их желтоватым (или красноватым, это кто как воспринимает) светом, старинный буфет и такой же старинный шкаф – и, может быть, я не узнавала всё это только потому, что приложилась головой? Я помнила, как бездарно вмазалась в грунт, как Север нёс меня…

Где он, кстати?

И тут Север, словно услышав зов, появился. Откинулась шумная занавеска из множества сцепленных между собой дощечек, на каждой из которых была нарисована детская картинка, и появился Он, пахнущий деревом и железом, с рукавами, закатанными выше локтей…

– Вот это да, – сказала Кумико и стала смотреть в огонь. Я подбросил ещё две чурочки. – И ты?..

– И я. Ты же знаешь – я всегда, пока это можно, играю по правилам.

– Знаю…

Она вздохнула. Она вздохнула, и я почувствовал себя виноватым. Я и был виноват…

– И это начнётся…

– Через трое суток с момента передачи сообщения. То есть уже через шестьдесят один час.

– И ты надеешься успеть?

– Теперь – да. Теперь ты со мной. Нас двое…

– И вдвоём мы свернём горы… Я же ничего не умею руками.

– Сбегать, принести, подержать, дать воды… Но сначала ты отлежишься хотя бы день, хорошо? Чтобы я не беспокоился.

– Как скажешь, о повелитель.

– И… ты извини, но я буду… думать только о… э-э…

Теперь она засмеялась.

– Что?

– Ничего. Ты такой смешной. Я не буду объяснять, ладно? Ты просто знай.

За Стеной я уже бывала. Дважды. Первый раз в детстве, лет четырнадцать назад. Что забавно – мне не понравилось. Отец был страшно занят, страшно озабочен, ему было совсем не до меня – думаете, маленькие девочки такое прощают? Потом уже я стала понемногу понимать, что годы те были самые послевоенные, злые, беспощадные, а он что-то улаживал, что-то хотел изменить… но когда я попыталась его расспросить, он мне это запретил. Никаких расспросов. Забудь.