— Ты видишь это? — подходя к нему и стирая рукой слой копоти, прошептала Лида. И я снова удивился: ее спокойный голос я слышал среди неимоверного грохота легко и свободно. — Это конец всему. Конец городку, миру, жизни. Апокалипсис начал свое движение. Снята первая печать, вылетел Конь Белый. Тебе нужно объяснять, что случится, когда Агнец снимет вторую печать?

— На волю устремится Конь Рыжий… — прохрипел я. — Сидящему на нем дано взять мир с земли, чтобы люди убивали друг друга… — Подняв лицо к багровому небу, на котором бесновались серые тучи, я дико закричал: — Не верю! Будьте вы все прокляты, твари! Это не для меня все!.. Не для меня!..

— Так как же мне верить словам твоим о невозможности существования книги, если все, что в ней написано, ты видишь сейчас перед своими глазами?

В голосе ее не было и тени истерики. Словно это именно она, а никто другой был причиной гибели города.

— Нам нужно поговорить, Артур…

Я разлепил веки, убрал от лица ладони и захохотал.

— Еще?! Ты — дура?!

— Если не сделать этого, — продолжила она с невозмутимостью, заставившей меня замолчать, — ты будешь среди них.

И она показала рукой на озверевшую толпу, рвущую себе подобных зубами.

Я сошел с ума вместе с этим городком. Или просто жил вместе с ним общей жизнь все эти годы, да только никогда не догадывался.

Она взяла меня под руку и повела к дому. Я не помню, как вошел. Не могу припомнить, как оказался на диване и как на меня, обдав прохладой, лег плед.

Когда я открыл глаза в следующий раз, ее не было. Куда она могла деться глубокой ночью, мне было непонятно. На улицах в это время тьма египетская.

Между тем в голове моей стоял полнейший туман, губы пересохли до такого состояния, что шелестели, когда я поднимался с лежанки. Дрожащей рукой я попытался нащупать на столе стакан — неважно, чем наполненный, лишь бы его содержимое можно было пить, — и я не нашел его.

Мне пришлось встать и добраться до холодильника. Там должна была находиться непочатая бутылка вина. Но и ее не было на месте. Тогда я свинтил крышку с бутыли минералки и пил так долго, что едва не задохнулся.

С бутылкой в руке и с непроходящим ужасом внутри, превращавшим мои внутренности в дребезжащий ливер, я подошел к открытой двери и толкнул ее…

Город спал. И лишь только трое подростков, видимо бродяжек, до которых еще не дошли руки инспектора по делам несовершеннолетних, поддерживали огонь в слабо мерцающем костре.

Я дошел до того места, где стоял вместе с Лидой… Когда же я стоял? Часов на моем запястье не было. Если их вместе с портвейном и стаканом не унесла девушка, значит, они продолжают лежать там, где и лежали — на столе.

Я постарался встать на то место, где стоял совсем недавно, — и посмотрел вокруг. Клуб мерцал огнями-завлекалочками в том же самом виде, в каком он находился в тот час, когда я следовал мимо него с пакетом провизии. Горсовета я вообще не увидел. Было бы глупо пытаться рассмотреть его, находясь в школьном дворе.

Не было никаких взрывающихся машин. Дома не горели. Злосчастная трехэтажка, совсем недавно похоронившая под собой не один десяток человеческих жизней, продолжала сереть.

Повернувшись, я направился к пристройке, однако не дошел до нее всего пару шагов. Из-за угла вышел человек-винтик в милицейском кителе и фуражке и деловито осведомился, поглядывая на сосуд в моей руке и явно не доверяя тому, что было написано на его этикетке:

— Что вы здесь делаете в тапочках?

— Я здесь живу.

— Не смешите меня, — попросил он.

— Сам был бы рад похохотать, — выдавил я, отхлебнув от бутылки.

Войдя в пристройку, я захлопнул дверь и вынул из кармана джемпера скомканный листок. Почерк у моей гостьи был не менее красив, чем ее руки.

«Артур! Я указала адрес, по которому ты сможешь меня найти. Я почему-то уверена в том, что ты придешь. Жду тебя завтра к 19.00, напоследок же не прошу, а умоляю: не пей спиртного и не принимай снотворного. Лида».

В конце листка значился адрес, прочтя который я тут же сообразил, что это где-то на другом конце города.

Теперь хоть как-то можно объяснить таинственное исчезновение из холодильника портвейна. Девочка хочет, чтобы я имел завтра к вечеру светлое сознание и ясную память.

Что-то у меня в последнее время с психикой полный разлад. Голова думает об одном, душа болит за другое, а руки делают третье. Причина, думаю я, тривиальна. Остается радоваться тому, что могло быть, верно, еще хуже, не брось я все свои дела и не появись здесь. Устал, конечно…

Но как же мне было сегодня ночью страшно. Боже мой, как страшно мне было…