Он был один в своей комнате. Гитара, лежащая в двух метрах от него, издавала высокий несносный звук. В дверь ломились какие-то люди, должно быть отчаявшиеся чего-либо добиться, потому что удары становились всё реже.

Он выдернул комбик из розетки...

"Таких снов я ещё никогда не видел," - подумав это, он заметил лежащий на подоконнике скомканный окурок. Жалкий кусок папиросной бумаги с фильтром, но что он доказывал!..

– Значит, ОH действительно был здесь и играл на моей гитаре...

Из-за входной двери донеслись истошные вопли, хорошо сдобренные ненормативной лексикой:

– Открывай, тебе говорят!.. Ты!.. В шесть часов на работу... Спать не даёт... Открывай!..
– Hо какое ему до этого было дело... Он медленно подошёл к двери и открыл её... Kто-то заехал ему в челюсть.

В дымке возвращающегося сознания он увидел шкафообразную фигуру стража порядка... Его схватили под руку и повели куда-то вниз по лестнице...

Они вышли на улицу и стали двигаться вдоль серых домов по направлению к участку. Kто-то в толпе закурил... И тут он вспомнил о том "сувенире", что сжимал в мокром от пота кулаке.

Порыв ветра подхватил этот прах и развеял его над городом, а они всё шли и шли...

* * *

Прошло две недели.

Держа в одной руке спички с бутылкой керосина и свою гитару в другой, он шёл вверх по лестнице (выбраться на крышу не составило особого труда). Постояв у края, посмотрел на громадный муравейник, расстилавшийся у него под ногами. Затем он подошел к старому корыту оставленному рабочими. Выплеснув остатки воды, закинул в него свою гитару, облил ее керосином и поджёг...

Он вглядывался в языки пламени, охватившие то, без чего месяц назад он не мог жить: одна за другой лопались струны, матовый блеск корпуса исчезал, и через мгновение этот изогнутый кусок дерева уже ничем не отличался от простой доски.

Всё было кончено или только начиналось...