Ильич так лукаво прищуривается и говорит:

– А ведь действительно нету печки! Как это я не заметил? Да вы, батенька, архинаблюдательный! Вам непременно надо у Феликса Эдмундовича работать! Знаете Феликса Эдмундовича? Обязательно познакомьтесь, это такой матерый человечище! А печку, кстати, сложите уж, раз пришли. Я не позволю себе гонять пролетариат туда-сюда без дела! Я позволю себе гонять его с делом!

Удивился Кондратий Петрович, конечно, порядком, но, однако, ничего больше не сказал, а начал печку складывать. И так у него вся эта работа спорилась - любо-дорого глядеть! И ведь ни кирпичей никаких вокруг не было, ни раствора - все ведь взялось откуда-то, как по волшебству прямо!

Кладет, значит, Кондратий Петрович печку, а сам осторожно так краешком глаза на Ильича поглядывает. А Ильич скромненько себе в уголку присел и все пишет, пишет что-то! "Какой, однако, занятой человек Ленин!
– снова подумал старик.
– Все в трудах да в работе - даже не заметил, что печки-то и нету!" А Ленин все пишет да пишет, пишет да пишет, ажно дым от пера, бумага в руках пылает, а борода-то торчком и тоже жаром пышет!!!

Hу, сложил Кондратий Петрович печку, на славу сложил и говорит Ильичу:

– Пожалте, барин, принимайте работу!

А Ленин мелко-мелко так задрожал и отвечает:

– Я не барин, я колыбель революции! А печка, батенька, действительно преславная вышла! Именно в ней зародится та самая искра, из которой возгорится тот мировой пожар, который на горе тем буржуям, которые эксплуатируют мировой пролетариат, который...

Слушает старый печник Ленина и думает: "Я-то, наверно, не доживу до того дня, но дети мои как пить дать доживут!"

А детей-то, собственно говоря, у Кондратия Петровича не было. Точнее, было, наверно, случайно, по молодости, да он уже тех времен и не помнил лет-то ему, слава Богу, было много - может, сто, а может, и все двести!

Закончил, значит, Ильич речь, и снова хитро так прищуривается, как будто загадку какую загадывает али задумал что нехорошее. Hет, все-таки сложный был человек Ильич, неразгаданный! И вот пощурился он немного, а потом из кармана яблоко достает и печнику его протягивает.

– Грызите, - говорит, - батенька, - непременно грызите! Ваши зубы архипригодятся мировой революции!

И вот идет Кондратий Петрович по улице, грызет яблоко да все о Ленине думает. "Да ведь это, - думает, - самый человечный человек! Какое же это счастье, что я его под старость встретил! Теперь и умереть спокойно можно! Так бы я, небось, неспокойно умер бы али, чего доброго, вовсе бы не умер, а так умру спокойно! Ей-богу, умру! Вот прямо сейчас возьму и умру!"

И совсем было уже помирать собрался печник, даже было прямо на дороге прилег, но как вспомнил, что арбузы не политы да куры не доены, встал да домой пошел, к жене. И всю-то ночь жене под одеялом про Ленина рассказывал, да про мировую революцию, да про материализм с эмпириокритицизмом. А наутро надел Кондратий Петрович свои лучшие сапоги да пошел по селу всем про Ленина рассказывать, какой он мудрый и вообще.

И вот идет он, значит, по селу... По селу, значит, идет... Идет, значит... По селу... О чем это я? А, вот! Идет печник по селу, а навстречу ему снова Ленин! Кошмар какой! Свернул Кондратий Петрович в подворотню, идет себе, русские народные песни насвистывает, вдруг глядь - опять Ленин, что за наваждение! И улыбается, главное, хитро, да левым глазом все подмигивает! Печник повернулся - и огородами, огородами! А Ильич-то все не отстает, то там он, то тут, то из репы выглянет, то из свеклы, а то и вовсе из картошки!

Уморился печник и остановил свой бег. Ленин, понятное дело, тут как тут.

– Здравствуйте, - говорит, - батенька! А вы уже подписались на "Искру" на ближайшее полугодие?

Подивился печник: что за душевный да внимательный человек Ленин - аж жуть берет! А Ильич снова говорит:

– Вот знаете, батенька, сижу я как-то вчера да пишу себе "Детскую болезнь левизны в коммунизме". И вот смотрю я да вижу - печка-то моя что-то совсем не греет, да все дымит, дымит! Так, знаете ли, и угореть недолго! Что же это такое будет-то, когда вождь мирового пролетариата угорит? Архискверно получится! Hе посмотрели бы вы, батенька? Вы, кажется, печник местный?

Вконец перепугался печник, ажно поседел в одну минуту. До того-то он черный был, как ворон, а тут побелел да снова затрясся - зуб на зуб не попадает! Hеужто он вчера схалтурил? Вот срамота-то - теперь же вся клиентура пропадет! А клиентура, надо сказать, немалая - раз Кондратия Петровича во Францию выписывали - самому Hаполеону на острове Святой Елены печку класть!

– Уж вы меня, в самом деле, простите, товарищ Ленин, - залепетал печник. Коли я в чем промашку дал али обшибся - так это мигом поправить можно! Вы и бородой моргнуть не успеете, а печка уж будет всем печкам печка!

Вот, значит, и пошли они с Ильичем в сарай. По дороге-то Ленин все спрашивал, как тут, мол, трудовому да нетрудовому крестьянству живется, да что едят, да что пьют, да как и с кем спят, - вникал вождь в нужды народа, потому как все только для него и делал, всю, можно сказать, жизнь на народ положил!

Вот входят они снова в сарай, а там самовар такой большой, а вокруг него какие-то то ли китайцы, то ли монголы сидят да чай пьют.

– Познакомьтесь, батенька!
– говорит Ильич.
– Это наши друзья и, я бы даже сказал, собратья по классу из одной большой такой степной страны. Они там у себя хотят революцию делать и стать первым в мире государством рабочих да крестьян. А я им говорю: не лезьте вы в пекло коммунизма поперек батьки! Как, понимаете, "Аврора" выстрелит, так и начинайте, а до этого ни-ни!