– Нельзя.

– Автогробик? Цел "фордик"?

– И брюхо, - осторожно похлопал себя по животу.

– Накормили свинцом от пуза, - поднес стакан, к мятому, как бумага, лицу, продекламировал: - "Дело простое: убит человек, родина не виновата. Бой оборвется. Мерцающий снег запеленает солдата".
– Хекнул.
– За твое здоровье, Алеха.

По радио передавали невнятную музыку. По столу спешил раскормленный таракан. Серов поставил на него стакан:

– А сам-то убивал?

Что я должен был ему ответить? Я сказал правду:

– Убивал.

– Да-а-а, - сказал мой друг.
– Не знаю, где лучше. А мы тут, как тараканы... друг друга... Хочешь бабу, Леха?

– Саныч, - снова поморщился.

– Валерия, ты где, блядюха небесная такая? Ходи сюда!..
– заорал нетрезво.
– Я кому говорю!.. Ну, бабье, иго татаро-монгольское!..

Стюардесса не шла. Матерясь, мой друг тяжело зашаркал в комнату. А из окна тот же индустриально-производственный пейзаж: фабричные корпуса, прокопченное железнодорожное депо, рельсы, уходящие в вечную глубину темных и загадочных лесов.

– Убью!
– услышал.

В сумрачной комнате наблюдался разгром. В глубоком старом кресле дергался Серов и орал, что любимое мамино блюдо разбито, что приходят в его дом, чтобы украсть любимые вещи мамы-покойницы, чтобы продать их и жить на вырученные деньги! И даже воруют не вещи, а память о ней!..

Валерия в истерзанной кофте, мятой юбке, рыдая, складывала в сумочку свою парфюмерную мелочь.

– Вот-вот, забирай! Все забирай! Грабь! Мне ничего не жалко! полоумно вопил мой товарищ.

Стюардесса повернулась ко мне:

– Уходите? Можно я с вами?
– Я не хотел уходить.

– И валите!.. Чтобы духу твоего больше не было, подстилка аэрофлотская!
– Серов бешено подхватился из кресла и слишком невротически шагнул к женщине.

Та, взвизгнув, спряталась за мою спину. Я привычно выставил локоть, как меня учили. Ошалевший товарищ налетел на него лицом, замер от боли и неожиданности, рухнул на пол.

Я почувствовал секундную брезгливость, подавил это чувство. Взял друга под руки, оттащил на диван. Валерия принесла мокрое полотенце.

Поэт застонал, приоткрыл глаза, трудно посмотрел на потолок, сбросил окровавленное полотенце:

– Кровь, корь, любовь. Не болейте корью. От этого можно умереть.

И, закрыв глаза, повернулся на бок, захрапел. Мы накрыли его пледом, как плащ-палаткой, и ушли.

В воздухе, постанывающем от артиллерийской канонады и осветленном чужим неустойчивым рассветом, кружили хлопья сажи. Сажа, смешиваясь с несмелым новым снегом, падала на стадо сожженной техники. А под разрушенными стенами, в руинах, лежали те, кто верил, что выполняет свой конституционный долг, те, кто остался жить вечно в декабре, те, кого так бездарно и зло предали. По приказу майора Сушкова мы накрыли их плащ-палатками. Плащ-палаток на всех не хватило.

Только вера бесплатна. Бесплатных предательств не бывает.

У двери в дом небожителей по-прежнему бодро дежурил швейцар дядя Степа. В облеванных моим другом галифе. Он по-своему был счастлив, дядя Степа, ему можно было позавидовать. Валерия шмыгнула мимо него, как птица, прятала заплаканное лицо.

Я остановился у машины. Стюардесса наткнулась на меня. Я повернул ключ, открыл дверцу, пригласил женщину в салон джипа.

– Куда?

– Домой, - ответила.

Я вырулил на единственный наш центральный проспект имени Ленина, если это дорожно-разбитое, как после бомбежки, недоразумение можно было назвать проспектом. Молчал. О чем говорить? Тем более губы моей пассажирки были заняты, она их подкрашивала помадой. Розовой, как птица фламинго. После опустила ветровое стекло, щурилась от воздушного потока, лицо её было старым и некрасивым.

– Солидная тарахтелка, - сказала она.
– Как самолет. Откуда?

– Отчим. Подарок.

– А-а-а, - закурила.

Горький дым Отечества.

– А ты и вправду чеченил?
– покосилась в мою сторону; в зрачке отражался цинковый мирный день.

Я ничего не ответил.

– Я думала - треп.

– Куда?
– повторил вопрос.

– Время есть?

Я пожал плечами - разве можно спрашивать у нищего в долг?

– У меня Санька, сын, в детском саду. Два выходных - хорошо... Погуляю с детенышем.

По узким и грязным дворам, забитыми баками с пищевыми отходами, мы проехали к месту. Сад был огорожен высокой оградой защитного цвета, и сквозь эту ограду и кусты пестрели детские одежды. Дети громко играли за забором. Надо полагать, мальчишки играли в войну.

Как-то мне приснился сон, странный сон, я его запомнил: горела пустыня. Спасения не было, но мы в БМП верили - кто-то потушит эту атомную вселенскую коптилку. Верили до последнего. Затем раздался голос одного из нас, голос был настолько изменен страхом, что было непонятно, кто кричит: