Мама закричала, что я над ней издеваюсь, что так жить нельзя - в ненависти, что Лаптев (Павел Олегович) готов идти мне навстречу и помогать в будущем.

– О каком будущем речь, мама?
– сдерживался из последних сил.

– Тебе надо учиться, Алексей. Есть возможность отправить тебя учиться... Где ты хочешь учиться?..

– В Пензе, мама, в Пензе!
– рявкнул я.

– В какой стране, черт бы тебя побрал?!.

– Мама, - проговорил, чувствуя, как кипит моя кровь .
– Я согласен встречать Новый год. И нас будет трое: я, ты и Ю...

После этого мама делала только подчеркнуто дипломатические звонки. Наверно, ей не понравился мой тон? Я же так и не понял, что за идея появилась - отправить меня за три моря на учебу? Зачем? Чтобы я гулял по британским стриженным сотнями лет лужайкам, играл в гольф, пил шотландский виски, трахал холодных, как сельдь, фригидных, как треска, каких-нибудь Офелий и делал вид, что исключительно счастлив.

Ху... шки вам, господа! Даже не тешьте себя иллюзиями на этот счет. Я счастлив только в своем родном навозе. В нем родился - в нем...

Трель телефона и разболтанный голос Султанчика рвет меня из теплого и уютного мирка, растлевающего душу, как прошлым, так и будущими перспективами. Мое спасение в настоящем. В движении. В натиске. В свободном духе.

Прыгаю в запорошенную снегом "Ниву", ныне приписанную мне от ТОО, вжимаю акселератор - и отечественный джипик начинает месить грязь и снег в гонке с бессмысленным и жестоким веком.

Понимал, моя горячка не имеет никакого значения, и тем не менее торопился, как на пожар. На пожар я и спешил. Вездесущий и всезнающий Султанчик сообщил: в слободке полыхает притон на Энтузиастах, 66.

И я в очередной раз мог убедиться - время мстит нам за малодушие и предательство тех, кого мы любили. И месть эта уродлива и страшна.

... Огонь пожирал старый высохший картонный домишко. На какой-то миг червленая по цвету, корчащаяся конструкция будто зависла в холодном зимнем воздухе, чтобы потом с мучительным стоном рухнуть, погребая тех, кто уже не жил в этом истрепанном, как лоскутное одеяльце, миру.

Зеваки спорили, сколько заживо сгорело душ - четыре... пять... шесть?.. Они были неправы, наивные миряне, в очистительном пламени сопрели телесные оболочки, а свободные уже души давно перенеслись в иные астралы...

Потом сквозь дым и огонь я увидел: плавится страшная панцирная сетка кровати, а на ней сидит девочка Победа в своем кипенном парчовом платье для выпускного школьного вечера.

Юная и прекрасная Виктория призывно улыбалась мне, отмахивала, словно приглашая на посиделки. В её руке был зажат шприц, наполненный жидким счастьем.

Резкий сигнал неповоротливого авто службы 01 прервал видение. Огонь утихал - выжженное пространство отвратно чадило. Боевой расчет пожарных с невероятной активностью принялся заливать пожарище. Вода била хрустальными чистыми струями, и огонь быстро сникал. Детишки лепили снежки и кидали их в клубы дыма, словно дразня побежденное чудовище.

Девочка Виктория сделала то, что хотела. Она победила и ушла. А я остался, превращаясь вновь в законопослушного бюргера, в замороженного, как хек, обывателя, в пожирателя пельменей.

И эта мысль, продирающая до сшитых кишок, заставила меня притормозить "Ниву" у обыкновенной, малозаметной, островерхой дачи. Я знал, здесь обитал некто Шмарко, вор в законе. Сквозь непрочный забор просматривался дворик, по которому недавно шкрябала лопата хозяина. В доме топили - вился осветленный дымок, похожий на абрис младенца в материнской утробе. На колодезном срубе тускнело перевернутое ведерко.

А не ввалиться ли в гости? Незваный гость, конечно, хуже смерти. Может, буду желанным гостем? С ТТ в руке. Или бутылкой водки? И пока мучился этими вопросами на тропинке вдоль забора проступил бодренький старичок. На ногах валенки в старорежимных калошах, сам прикрыт потрепанным овечьим кожушком, из-под полы выглядывала домотканая рубаха. Заметив машину, нацелился ко мне с детской и наивной улыбочкой. В руке - мятая цигарка. Я тоже усмехнулся - милый старикашка, знакомый мне... Где-то я его видел?..

– Солдатик, огоньку бы, а?
– подступился; глаза были как неживые, словно из бутылочных осколков.

– На Энтузиастах, 66 много огня, - пошутил.
– Сейчас, батя, курнешь, и потянулся к бардачку.

Это было последнее мое сознательное движение - в беззащитное лицо пыхнула ослепительная вспышка с резким неистребимым запахом... и...

... ни времени, ни пространства, ничего - бесконечная космогоническая пустота, ни малейшего проблеска, ни малейшей надежды, ничего, кроме тошнотворного трупного запаха...